• ВЕСТНИК "Проблемы реадаптации студентов-фронтовиков к учебному процессу после Великой Отечественной войны"
  •        
     
     
     
     
     
    Научный журнал  ВЕСТНИК АССОЦИАЦИИ ВУЗОВ ТУРИЗМА И СЕРВИСА  2013 / № 1 (23)  

     
               






                        ПРОБЛЕМЫ РЕАДАПТАЦИИ СТУДЕНТОВ-ФРОНТОВИКОВ К УЧЕБНОМУ ПРОЦЕССУ ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

    ЛАРИОНОВ АЛЕКСЕЙ ЭДИСЛАВОВИЧ1 
    1 ФГБОУ ВПО «Российский государственный университет туризма и сервиса»

    Тип: статья в журнале - научная статья Язык: русский
    Номер: 1 Год: 2013 Страницы: 72-81
         УДК: 94(47)"1941/45"   ИСТОРИЯ ОБРАЗОВАНИЯ

    ЖУРНАЛ:
     
     
    ВЕСТНИК АССОЦИАЦИИ ВУЗОВ ТУРИЗМА И СЕРВИСА 
    Издательство: Российский государственный университет туризма и сервиса (Черкизово) 
    ISSN: 1999-5644


    АННОТАЦИЯ:
     

    Статья посвящена проблеме возвратной адаптации студентов-фронтовиков к учебному процессу. На фактическом материале и на основе источников реконструируются особенности мен- тальности переходного периода от войны к миру. Реадаптация рассматривается как часть социокультурной проблемы всего общества. Этот обратный переход от войны к миру был не менее труден, чем прежде милитаризация общества. Успешность была предопределена совокупностью адаптационных механизмов, основанных на высокой мотивированности участников и корпоративной солидарности.

     

    The article considers the problem of returning adaptation of veteran students to academic activity. The article points peculiarities of from-war-to-peace transition period mentality based on actual materials and sources. Readaptation is seen as a part of society's social and cultural problem. This returning transition from war to peace was no less difficult than earlier militarization of the society. The success was predestined by the complex of adaptation mechanisms based on high motivation of the participants and corporate solidarity.



     
     
     
    ПРОБЛЕМЫ РЕАДАПТАЦИИ СТУДЕНТОВ-ФРОНТОВИКОВ К УЧЕБНОМУ ПРОЦЕССУ ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 
     

    В качестве базовых характеристик современного социокультурного развития нередко указываются высокий динамизм и перманентный характер модернизационных изменений, многие из которых носят фундаментальный характер. Изменчивость и вариативность стали константами социального бытия, распространяясь на подсистемы общественной жизни, включая сферу образования.
     
    Однако указанная тенденция имеет и оборотную сторону. Как известно, ни одна социальная трансформация, сколь бы конструктивной, продуманной и необходимой она ни была, не обходится без социальных издержек. На практике это означает более или менее длительный социальный дискомфорт, переживаемый отдельными людьми и целыми социальными группами, связанный со сменой ролей и статусов, часто помимо желания и воли участников изменений. Отсюда вытекает проблема  адаптации к новым, часто резко меняющимся условиям. Это является своеобразным вызовом людям со стороны внешней среды. Одновременно это вызов и для социальной системы в целом, а также ее властных структур, от которых зависит принятие и проведение в жизнь судьбоносных решений. По тому, насколько общество и власть сумеют снизить социальные издержки, смягчить переход в новое качество для конкретных своих членов, можно судить о степени заботы социальной системы о людях.
     
    В настоящий момент российское образование нельзя назвать статичным. Точно также не является высоким уровень стабильности в российском обществе. Следовательно, для значительной части студенчества проблема адаптации к быстро меняющимся условиям является очень актуальной. Потому представляется целесообразным обратиться к историческому опыту одномоментного (по меркам исторического времени) перехода довольно большого количества людей из одного качественного состояния в другое. В истории отечественного образования таким периодом стали 1945–1946 годы, когда в процессе массовой демобилизации миллионы фронтовиков возвращались к мирной жизни, среди них были тысячи тех, кто ушел на фронт со студенческой скамьи. Они прошли сквозь горнило военных испытаний, рано возмужали, пережив смерть товарищей, горечь поражений и радость побед, и после войны им предстояло заново врастать в мирную жизнь, вспоминать полузабытые знания, браться за учебники, занимать места в аудиториях с тем, чтобы со временем стать дипломированными специалистами, наверстав те годы, которые они пожертвовали Родине на фронте.
     
    Насколько трудным был этот переход для вчерашних победителей Германии и освободителей Европы? Как они сами его восприняли и как относились к этому окружающие? На эти и смежные вопросы автор попытается ответить в настоящей небольшой статье.
     
    На 22 июня 1941 года в 817 высших учебных заведениях Советского Союза числилось 811 тыс. студентов. В 1941/1942 учебном году количество студентов составило 313 тыс. человек; в 1942/1943 учебном году — 227 тыс. Лишь с 1943 года число студентов начинает постепенно повышаться: в 1943/1944 учебном году оно составило 400 тыс., в 1944/1945 – 585 тыс., а в первый послевоенный учебный год количество студентов достигло 730 тыс. человек, т. е. постепенно приближалось к довоенному уровню. В связи с началом войны набор в вузы проводился в уменьшенном объеме и составил 94,6 тыс. человек, так что можно считать, что без малого 600 тыс. студентов ушли на фронт в первый год войны, а, учитывая уменьшение к 1942 году студенческого контингента до 227 тыс., можно говорить о дальнейшем уходе порядка 100 тыс. студентов из аудиторий в действующую армию. Кроме того, число аспирантов уменьшилось с 13 169 человек в июне 1941 года до 800 человек в феврале 1942 года [9, с. 38, 41, 42]. Хотя в последующем советское правительство стало принимать целенаправленные меры по расширению объемов подготовки будущих дипломированных специалистов путем ужесточения «брони» для студентов и даже частичного возврата из армии в вузы студентов и аспирантов, тем не менее, большинство ушедших на фронт так и остались в действующей армии. К сожалению, далеко не всем из них посчастливилось дожить до Победы.
     
    После окончания военных действий и начала массовой демобилизации летом 1945 года многие из бывших студентов поспешили вернуться в студенческие аудитории и возобновить учебу. Прежде всего, необходимо представить себе морально-психологическое состояние советских солдат на момент окончания военных действий и капитуляции Германии, то есть в апреле–мае 1945 года, поскольку в их числе были около 200 тыс. бывших студентов. Некоторые из них находились в составе действующей армии с 1941 года, другие пополняли ряды Красной Армии уже позднее, окончив по ускоренной программе военные училища и курсы, получив звания лейтенантов и младших лейтенантов, заняв место павших во главе пехотных и разведывательных взводов, минометных и артиллерийских расчетов, танковых экипажей и подразделений связи.
     
    Далеко на востоке осталась родная Русская земля с руинами городов и пепелищами деревень, кого-то ждали матери, сестры и невесты, а кто-то потерял близких в лихолетье войны. Все они, несостоявшиеся учителя и инженеры, физики, математики и биологи, были вынуждены на длительный срок радикально перестроить свое сознание, отодвинув на задний план все, что не относилось непосредственно к науке уничтожать врага, выполнять приказ и выживать.
     
    Солдатам и офицерам приходилось неделями и месяцами ночевать в окопах под открытым небом, совершать изнурительные многокилометровые марши в любую погоду, постоянно находиться под угрозой смерти, штурмовать немецкие города и фольварки, переходить «на подножный корм» в случае отставания полевых кухонь, хоронить погибших товарищей и ждать писем из дома. Данную ситуацию можно охарактеризовать как перманентно экстремальную, почти не оставлявшую места для обычных человеческих чувств, эмоций и интересов. Оказавшись в ситуации постоянного выживания, человек вынужден приспосабливаться к ней, культивируя в себе те качества, которые способствуют выживанию, и подавляя, загоняя на периферию сознания те стороны своей личности, которые к этому не имеют отношения либо препятствуют. Это могло резко диссонировать с их ценностными установками, убеждениями, императивами и эталонами поведения и человеческих взаимоотношений. Таким образом, в условиях военной повседневности у вчерашних интеллигентов происходило погружение в измененное состояние сознания, которое можно обозначить как адаптационную трансформацию личности.
     
    Молодые люди с романтико-идеалистическим настроем, многие из них выходцы из интеллигентных семей, привыкшие к определенной среде с высокоинтеллектуальными критериями общения и соответствующими запросами испытывали самое настоящее потрясение, оказавшись лицом к лицу с жестокими и запредельно тяжелыми реалиями войны и окопной жизни. Многие фронтовики из числа студентов в силу своего образования и духовно-эмоциональных запросов были в максимальной степени склонны к рефлексии, поэтому они часто, даже вопреки официальному запрету, вели дневники и фронтовые заметки, в которых и отражалось их моральное состояние, благодаря этому мы и можем иметь достаточно достоверную картину их переживаний в конце войны и в период возвратного перехода от войны к миру, возвращения домой и на студенческую скамью.
     
    Бывшие студенты остро переживали жестокость войны, гибель людей, разлуку с близкими людьми, невозможность интеллектуального общения, невозможность заниматься любимым делом, читать книги, по крайней мере, те, которые им хотелось читать по роду своих интересов. Частым мотивом было ощущение усталости от войны.
     
    Вот характерная цитата из фронтового дневника Владимира Стеженского, до войны студента ИФЛИ (историко-филологического института), военного переводчика в 8-й Гвардейской армии 1-го Белорусского фронта на завершающем этапе войны. В свой день рождения он записал следующее: «Мне уже 23 года. Каждый год я с ужасом пишу эти все увеличивающиеся числа. Так бесполезно проходит время. Уже три года можно зачеркнуть. Черт возьми, когда же конец этой войне! Неужели она еще продлится год, другой. Хватит! Домой хочется. Правда, сейчас здесь неплохо, но дома все-таки лучше. Скоро нас куда-то перебросят. Куда?» [10, с. 167].
     
    Обращает на себя внимание переживание автором своего возраста — 23 года представляются как очень большая цифра. Почему? Ответ прост: угроза смерти на войне отражалась на индивидуальном переживании времени. В данном случае мы можем убедиться в правоте основоположника феноменологии Эдмунда Гуссерля, который в своей работе «Внутреннее сознание времени» писал: «Переживания не упорядочиваются нами в какой-либо действительности. С действительностью мы имеем дело лишь постольку, поскольку она есть полагаемая, представленная, созерцаемая… В отношении проблемы времени это означает, что нас интересуют переживания времени… нас интересует то, что в этих переживаниях полагаются «объективные темпоральные данные»… Устойчивый временной порядок есть бесконечный ряд двух измерений.., два различных времени никогда не могут быть одновременными.., их отношения несимметричны» [3, с. 12].
     
    Таким образом, для адекватной интерпретации человеческого восприятия войны необходимо учитывать его персональное восприятие времени. На войне, по свидетельству многих авторов фронтовых дневников, день, час или даже минута могли переживаться как год, в зависимости от плотности событий и их значимости для участника. Отсюда и обостренное восприятие проведенных на войне лет, жгучее желание вернуться к обычному нормальному течению жизни. Отсюда вытекает еще одна грань воинской ментальности студентов, ставших солдатами и офицерами: это глубинноподсознательное понимание патологичности самого состояния войны, ее имманентной враждебности человеческой жизни и цивилизации. Тем не менее, на это ощущение накладывались многочисленные сдерживающие и компенсаторные механизмы, которые удерживали людей от крайних проявлений негативизма и консолидируя их в рамках милитарного социума. Сюда относятся патриотизм, необычайно актуализированный в период Великой Отечественной войны, стремление отомстить захватчикам за поруганную страну, за гибель родных и близких, присяга и чувство товарищества, наконец, просто осознание того, что путь к мирной жизни лежит через войну и победу.
     
    Как отмечалось выше, культивирование милитарных качеств часто вступало в конфликт с ценностными установками людей, чьи первоначальные деятельностные доминанты и мотивации были качественно иными, не имевшими ничего общего с искусством уничтожать врага и выживать самому. Так, уже упомянутый Владимир Стеженский в одной из записей своего фронтового дневника остро сетует на то, что он огрубел за время пребывания в действующей армии, многое позабыл из того, что раньше знал: «Вспоминается Москва, мирная жизнь, институт, МХАТ… Уже третья моя военная весна. Три года я не получаю никаких новых знаний и даже постепенно забываю то, что знал раньше. Как же я отстал от всего, от своих друзей, которые все эти годы могли учиться, могли пополнять свои знания… Мы здесь для того, чтобы снова вернулась в Москву прежняя мирная весна, чтобы мы снова могли гулять по нашему парку, по набережной, могли заниматься в Ленинской библиотеке, могли снова посмотреть «Вишневый сад» во МХАТе. Во всяком случае, совесть моя чиста: в эти тяжелые годы для всех нас я выполнил свой долг» [10, с. 165–166].
     
    В приведенной цитате необходимо отметить следующее: автор с ностальгией вспоминает о довоенной жизни, сожалеет об отсутствии возможности пополнять свои знания, но в то же время испытывает гордость от собственной сопричастности к армии, это воспринимается им как исполнение долга первостепенной важности. Впрочем, сожаления по поводу невозможности учиться не были столь всеобъемлющи и фатальны во многих воспоминаниях и дневниках. Дело в том, что люди, мотивированные на постоянное потребление дескриптивной информации как средства для расширения диапазона собственных возможностей в рамках уже сформировавшейся системы мотивационно-деятельностных доминант и ценностных приоритетов, неустанно искали любых возможностей для восполнения информационного голода в фронтовых условиях. И, что самое удивительное, находили таковые.
     
    Временными компенсаторами рационального либо эмоционального характера могли быть книги, найденные в разрушенных вихрем войны домах, письма из дома с описанием новостей, которые воспринимались как своеобразное «эхо из прошлого» и в то же время как высшая цель, порой почти недостижимая, к которой необходимо стремиться вопреки всему и вся, наконец, это могли быть нечастые встречи с представителями творческой интеллигенции, которые приезжали на фронт для встречи с фронтовиками, выступлений перед ними, концертов, взятия интервью и т. п. Так, бывший танкист Иона Лазаревич Деген на всю жизнь запомнил, как к ним в часть приезжал Илья Эренбург, чьи статьи пользовались среди фронтовиков невероятной популярностью. Ветеран сожалел о том, что постеснялся подойти к своему кумиру для разговора, поскольку перед этим крепко выпил (после боя) [4, с. 399]. Но даже такая мимолетная встреча с журналистом, либо c артистами, иногда — с родственниками писателей или художников играла роль неизмеримо большую, нежели то могло быть в суете гражданской жизни.
     
    Война научила людей ценить общение, в максимальной мере пользоваться любой возможностью непосредственного восприятия жизни и разговора о ценностях априорно непреходящих, ощущать их заведомое имманентное превосходство и нетленность перед лицом войны, уродство и ненормальность которой, а следовательно, неизбежность ее прекращения, равно как и торжества жизни, представали даже не как аксиома, а как детерминированная всем ходом вещей предопределенность. Однако общение общению рознь. Для многих студентов, на длительное время попавших на фронт, зачастую не менее тяжелым испытанием, нежели физические тяготы и опасности войны, было пребывание в обстановке грубости, необходимости привыкать к жесткой и безапелляционной, не признающей исключений и не делающей поблажек воинской дисциплине, грубому «казарменному» юмору, «матерному» стилю руководства войсками. Причем ощущение дискомфорта часто не притуплялось вплоть до конца войны и демобилизации из армии. Последнее обстоятельство, впрочем, свидетельствует о высокой степени резистентности первичных ценностных установок личности, которые, даже пребывая в репрессированном состоянии, тем не менее, оказывали свое незримое воздействие на человека. О подобном чувстве дискомфорта от матерщины пишет неоднократно в своем дневнике лейтенант Владимир Гельфанд, начинавший фронтовой путь рядовым бойцом в стрелковой роте, а затем дослужившимся до лейтенантских звездочек. Его неприспособленность к жестоким реалиям войны и принятым вокруг разговорным нормам, бытовая непрактичность, ранимость и самолюбивость, щепетильность в отношении сбережения предметов личного пользования часто вызывали насмешки более «толстокожих» бойцов и командиров, нередко ставили вчерашнего студента в нелепое положение.
     
    Безусловно, далеко не все студенты и аспиранты, оказавшись в ополчении либо в кадровых воинских частях (уже к 1942 году различия между ними практически нивелировались), столь остро переживали и рефлексировали по поводу своей неприспособленности. Но, как бы там ни было, о мирной жизни и возвращении к учебным и научным занятиям, к книгам и привычной интеллектуальной среде мечтали практические все студенты-фронтовики, оставившие нам свои дневники и воспоминания.
     
    Наконец наступил столь долгожданный для всех День Победы. С какими мыслями и ощущениями встретили студенты-фронтовики Победу, как они ощущали себя в первые мирные дни и как, собственно, осуществилось их возвращение к мирной жизни, к учебе и к научным занятиям?
     
    Безусловно, главенствующим чувством было чувство радости, захлестывающего все вокруг ликования — от самого факта Победы, от чувства причастности к великому, по сути — эпическому свершению. В немалой степени тому способствовало осознание того, что остались в живых. С особенной силой это чувство захватывало в свою орбиту молодых лейтенантов. Многие из них, попав в разное время на фронт и быстро расставшись с иллюзиями, практически записали себя в смертники и остаться в живых не надеялись. Уровень образования, как говорилось выше, обусловил заведомо более высокую планку рефлексии и, что немаловажно, ее нарративной артикуляции, нашедшей отражение как раз в мемуарах и дневниках, в том числе тех эмоций, мыслей, которые касались осознания феномена собственного выживания в огненном вихре последних сражений войны.
     
    В качестве примера можно привести воспоминания будущего художника (на момент Победы, естественно, недоучившегося) Игоря Иосифовича Николаева о переживании первых мирных дней: «В мае 45-го мы, лейтенанты 712-го стрелкового полка Алексеев и Николаев, свою Победу пропили. Да как!
     
    Не только множество однополчан разных чинов и званий, но сумели от щедрости души вовлечь в разгул и цивильных немцев. Разгневанное нач альство приняло меры. Немцы затаились, а военных — многие еле двигались — строем загнали в санчасть и протрезвили.

    Главные виновники вылетели из наградных списков. «Зря гимнастер ки под ордена дырявили». Алексееву — двадцать два, мне — двадцать. Лиш ение заслуженного перенесли беспечально. По два ордена уже имелось, и что там ордена. Война кончилась, а мы живы!..
     
    …Выпили для поднятия духа. Алексеев предложил все-таки «написать завещания». Кроме английского шерстяного обмундирования, ничего за душой не оказалось. От своей бедности расстроились и добавили еще. Вспомнили угрозу Васьки, что никаких наград им не буд ет, и, хотя наплевать, тоже выпили. От унижения.
     
    И тут осенило:
    — Война кончилась, а мы живы?!
    Пили молча. Не пьянея. Два московских парня. Одному двадцать два, другому двадцать. Лейт енанты Иван Алексеев и Игорь Николаев. Слесарь и художник. Они свою победу в мае 45-го пропили. Имели право» [7].
     
    А вот строки из фронтового дневника студентки филологического факультета Ирины Михайловны Дунаевской, служившей военной переводчицей на Ленинградском фронте с 1942 по 1945 год включительно: «8 мая 1945 г. Ночью в 2 ч. 10 мин., по сути дела уже 9 мая — объявление о КАПИТУЛЯЦИИ ГЕРМАНИИ! Ожидали этого сообщения весь предыдущий день, и все-таки еще не верится. И вместе с тем наворачиваются слезы радости, счастья, блаженства. Мысли об Алеше… 9 мая 1945 г…. Отныне 9 мая станет ГЛАВНЫМ ПРАЗДНИКОМ НАШЕГО ПОКОЛЕНИЯ!!!» [5, с. 397–398].
     
    А вот цитата из воспоминаний лейтенанта-связиста 31-й Армии Леонида Николаевича Рабичева, до войны — студента юридического института. День Победы он со своими подчиненными встретил в Чехословакии: «…Внезапно шоссе перегородила крытая повозка, и мужчина…, и мальчишки с сияющими лицами… кричали: — Война капут! Фриц капут! И раздавали горячие пирожки, и разливали из кувшинов по бокалам вино… …Не помню, каким образом мы проехали еще несколько десятков километров, окруженные толпами людей…» [8, с. 175–176]. Цитаты можно множить до бесконечности — все они объединены закономерным чувством невыразимой до конца радости, понять которую по-настоящему может только человек, сам ее переживший. Здесь необходимо отметить, что в силу своего образования и кругозора воспоминания и дневники студентовфронтовиков отличаются достаточно высоким литературным стилем и языком, иногда представляя собой почти художественные (по качеству текста, а не в плане вымышленности описываемых событий) произведения.
     
    Но вот отгремели залпы победных салютов, отшумели пиршества по случаю окончаний войны, повседневная жизнь Армии-Победительницы начала входить в состояние мирного времени. Почти сразу начинается поэтапная, но достаточно быстрая и масштабная демобилизация — наша страна перестраивалась из экстремального военно-мобилизационного режима в режим мирный. Перестройке подвергалось и советское общество. Практически у всех фронтовиков остро вставал вопрос: а что же дальше? Учитывая, что большинство из них кадровыми военными не являлись, вполне естественным выглядело их желание поскорее демобилизоваться. Студенты-фронтовики не составляли в этом плане исключения. Но кроме общих для всех моментов стремления домой, к родным и близким, любимым, детям (у кого они были), для студентов очень актуальным был также вопрос о возвращении к прерванной учебе, с тем, чтобы завершить свое образование и заниматься в мирной жизни тем делом, к которому стремились изначально.
     
    Так высвечиваются несколько важнейших черт ментальности студентов-фронтовиков как специфической социальной группы в обширной структуре милитарного социума РККА в 1945 году. Это, во-первых, кумулятивный характер собственной статусной идентичности и, как следствие, повышенный уровень мотивации при переходе к мирной жизни; во-вторых, доминирование мажорных, позитивных умонастроений в коллективном и индивидуальном сознании (впрочем, эта черта является универсальной для абсолютного большинства участников войны, доживших до Победы); в-третьих, не менее высокий уровень социальной рефлексии, выразившейся в ярких артикуляциях собственных переживаний и понимании грандиозности пережитых событий. Эти моменты с течением времени станут той мощной мотивационной базой, которая существенно облегчит возвратную адаптацию вчерашних фронтовиков к подзабытому, но по-прежнему желаемому ими состоянию студентов и аспирантов.
     
    Путь к дому и студенческой скамье для теперь уже бывших фронтовиков пролегал через государственные границы ряда европейских государств. Какое-то время назад солдаты и офицеры пересекали их в своем движении на Запад в составе действующей армии, теперь им предстояло проделать этот путь в обратном направлении. Сказать, что путь этот был безоблачным, означало бы погрешить против исторической правды. При возвращении миллионов демобилизованных через тысячи километров и несколько государственных границ проблемы должны были возникать просто по закону больших чисел. Ехали весело, с песнями и гармонями, плясками и выпивкой. Кто-то с кем-то подрался, кто-то закрутил роман с полькой или румынкой, отстав при этом от эшелона, кто-то впутался в криминальную историю. Правда, учитывая более высокий уровень культуры и образования студентов-фронтовиков, можно предполагать их минимальное участие в совсем уж неприглядных происшествиях. Иногда они даже выступали в качестве сдерживающего фактора. Так, один из спешащих домой студентов сумел предотвратить двойное преступление — убийство с ограблением, когда его попутчик предложил ему «провернуть дельце» у богатых румын, убив стариков и забрав у них изрядный запас золота. Молодой лейтенант сумел нейтрализовать рвение попутчика, причем без обращения в комендатуру или СМЕРШ. При этом в качестве «нейтрализатора» использовал самогон в большом количестве, а потом срочно погрузил несостоявшегося грабителя в поезд [8, с. 189].
     
    Как видим, демобилизовавшиеся фронтовики из числа студентов могли выступать фактором социальной стабилизации в процессе перехода армии на штаты мирного времени. Однако трудности и проблемы на этом не кончались. Пересечение государственной границы СССР также могло порождать некоторые проблемы, правда, иного свойства. Так, известны случаи изъятия трофеев у возвращающихся домой фронтовиков. Это вызывало возмущение и жалобы [1, л. 97–98]. Причем, как можно понять из документов, конфискации подвергались достаточно скромные трофеи: отрезы кожи и шелка, часы или столовое серебро. И это на фоне того, когда некоторые предприимчивые высокопоставленные военные ухитрялись вывезти из Германии целые вагоны трофейного добра.

    Опыт изучения мемуаров показывает, что абсолютное большинство студентов-фронтовиков считали ниже своего достоинства «прибарахляться». Как правило, трофеи ограничивались необходимыми еще на фронте вещами, либо какими-то памятными безделушками. Поколение студентов предвоенного времени было поколением бессребреников. Как уже было показано на примере лейтенанта Николаева, главным трофеем считалось то, что человек дожил до Победы.
     
    Но вот герои вернулись домой. Здесь интересен такой факт: студенты-фронтовики, если брать за основу их воспоминания и дневники, не желали терять времени на пассивный отдых. Они стремились сразу же включиться интенсивную послевоенную мирную жизнь — в помощь родным, трудоустройство, возвращение к учебе либо все это одновременно. Естественно, возвращение к учебе было для студентов необычайно актуальной потребностью. Их интеллектуальные запросы, словно бы дремавшие в ходе войны, теперь просыпались и с новой силой заявляли о своих правах. Потому, прибыв домой, студент, не откладывая, направлялся в родной институт или университет. Типичным обликом студента была полевая армейская форма: гимнастерка, шинель, сапоги. В условиях послевоенного товарного голода и весьма скромных доходов военная форма долгое время служила единственной одеждой, ходить в которой на учебу было отнюдь не зазорно — скорее, наоборот, почетно. Никакого дискомфорта при этом никто не испытывал. Как говорилось, еще в ходе войны студенты остро переживали по поводу утраты прежнего багажа знаний; теперь у них появилась возможность восстановить утраченное, вспомнить забытое, завершить, наконец, свое обучение, столь затянувшееся в связи с войной. На примере воспоминаний и дневников можно увидеть, каковы были индивидуальные варианты этого массового социально-педагогического процесса. Ведь 1945/1946 учебном году в ряды студенчества вновь влилось не менее 100 тыс. человек, демобилизовавшихся из рядов Красной Армии, в последующие два года этот приток продолжился. Процесс возвратной адаптации собственно к учебе, учитывая все вышесказанное о психоэмоциональном состоянии людей в конце войны и принимая во внимание также состояние всего советского общества, социально-экономические условия жизни людей, протекал и сходно, и различно одновременно. Как уже отмечалось, над всем доминировало страстное желание вернуться к учебе либо продолжить занятия в аспирантуре, либо реализовать мечту о высшем образовании у тех, кто закончил 10-й класс в 1941 году и не успел поступить в институт.
     
    Учитывая сложности послевоенного периода, демобилизовавшимся студентам приходилось синхронно решать несколько задач, кроме собственно возвращения к учебе. Так, упомянутый выше Владимир Стеженский, демобилизовавшись, возвратившись с войны, безусловно, вернулся к прерванному филологическому образованию. Тем более что, будучи на фронте, он исполнял обязанности военного переводчика, так что полностью забыть знания он не мог; но, вместе с тем, он решал и проблемы своей личной жизни, которые не давали ему покоя всю войну, — в конечном итоге, ему удалось вновь встретиться со своей любимой девушкой Ниной, которую он иногда полагал потерянной для себя навсегда, о чем не раз и со всей горькой откровенностью говорилось на страницах фронтового дневника. Учитывая отсутствие в воспоминаниях В. Стеженского упоминания о каких-то серьезных проблемах с учебой, можно заключить, что процесс реадаптации прошел для него достаточно ровно. Хотя, с другой стороны, можно трактовать это молчание и по-другому: после пережитых за годы войны испытаний и смертельных опасностей любые проблемы мирной жизни казались такими мелочами, что переживать по их поводу было просто смешно. Об этом не раз говорили в своих воспоминаниях многие фронтовики.
     
    Однако столь беспроблемно вхождение в учебный процесс проходило не у всех. Главной трудностью здесь было не только частичное забвение прежних знаний, но и изменившиеся за войну взгляды на жизнь, что вело и к изменению сферы интересов. Так, Леонид Рабичев, учившийся до войны на юриста, после войны предпочел переквалифицироваться в профессионального литератора. По его словам, это решение оформилось у него еще на военной службе, было подкреплено поэтическим талантом и беседой с разбирающимися в литературе людьми. Благодаря этому решению, круто менявшему траекторию судьбы вчерашнего фронтовика, юриспруденция лишилась вполне заурядного, пусть и добросовестного   работника, зато отечественная культура приобрела весьма незаурядного поэта и оригинального художника, пусть и не известного многим. В доказательство реализованного Л. Рабичевым литературного таланта можно привести отрывок из стихотворения:
     
    Мост над пропастью или подкоп,
    Свет погас, и не топят в квартире,
    Рассуждаю о Боге и мире.
    На рисунке ковчег и потоп,
    На столе сельдерей и укроп,
    Молоко и картошка и в мундире.
    Мысли, словно пудовые гири.
    Надо вырыть за домом окоп [8, с. 249].
     
    В этих, внешне безыскусных стихах, отразилось мировоззрение бывшего фронтовика, вернувшегося в мирную жизнь, но сознанием еще пребывающего очень близко к войне. Можно предположить, что война помогла человеку лучше осознать собственное предназначение, решиться и суметь самому избрать путь своей жизни. Так что война не просто вырабатывала повышенную адаптивность и жизнестойкость, но помогала прошедшим через ее горнило молодым людям окончательно определиться в плане смысла жизни.
     
    Многие деятели отечественной культуры после демобилизации возвратились в институтские аудитории, но, к сожалению, далеко не все оставили свои воспоминания о послевоенной адаптации к учебному процессу. Среди тех, кто прошел через фронтовой ад, были те, кому суждено было, завершив свое высшее образование, стать звездами первой величины на небосклоне советской литературы. К таковым, безусловно, относился Федор Алексеевич Абрамов. Будучи тяжело ранен в 1942 году, он был признан ограниченно годным и проходил службу в органах военной контрразведки СМЕРШ, а окончательно демобилизовался и восстановился в ЛГУ на филологическом факультете осенью 1945 года. Сам Абрамов, кроме кратких заметок в дневнике и небольших систематизированных воспоминаний о своем приспособлении к послевоенной жизни не оставил. Но даже из имеющихся кратких материалов можно почерпнуть немало интересного. К тому же сохранились воспоминания однокашников писателя.
     
    Вот как говорит о своем товарище М. Каган: «Другая черта абрамовского характера — его непреложное желание решение демобилизоваться и вернуться в университет, хотя перед ним расстилалась заманчивая по тем временам карьера контрразведчика. Вернуться же предстояло к двум годам нелегкой студенческой жизни с полной неясностью дальнейшей судьбы; писательская профессия была, очевидно, и тогда мечтой, не имевшей еще никаких оснований. Но тут филологическим устремлениям Абрамова пришлось столкнуться с еще одним неожиданным препятствием — искушением поменять литературоведческое образование на искусствоведческое» [2, с. 182–183]. Далее повествуется о том, как будущий писатель, поддавшись на уговоры друга, перешел на искусствоведческое отделение исторического факультета, где со временем показал себя не менее успешно, чем ранее на филологическом. Причем немалую роль в наверстывании отставания в учебном процессе сыграли товарищи-однокурсники, помогавшие готовиться к занятиям и сдавать экзамены. Но, несмотря на успехи, Федор Абрамов принял решение возвратиться на филфак, который успешно закончил в 1949 году.
     
    В этих внешних метаниях, тем не менее, проглядывает вполне определенный вектор послевоенной траектории жизни Федора Абрамова, который с определенными поправками, может быть перенесен на все военное поколение студентов. Здесь и отказ от устроенной сытой и вполне престижной жизни в роли сотрудника органов госбезопасности, и очевидная тяга к саморазвитию, целеустремленность, намерение не сворачивать с однажды избранного пути, товарищеская забота и взаимовыручка — то есть целый комплекс социальных отношений и ценностей, которые вырабатывали не только направление жизни, но и адаптационный механизм. Если же говорить о самом Абрамове, то он никогда не жаловался на материально-бытовые трудности послевоенного жизнеустройства или трудности возобновления учебы. Огромное возмущение, отразившееся в опубликованных после смерти писателя дневниках и заметках, у демобилизовавшегося фронтовика вызывали вопиющие факты бездушия и несправедливости тогдашней бюрократии к людям, которые отстояли страну ценой своей жизни, молодости и здоровья. И при этом Ф. Абрамов ни разу не упомянул о себе и своих проблемах — все его мысли были о товарищах, о людях, с которыми сводила жизнь. Это также характерная черта студентов-фронтовиков — высокий альтруистический накал, готовность «живот положить за други своя», явно привнесенная из норм человеческих взаимоотношений на фронте. Эта жертвенность также входила в комплекс послевоенной адаптации — чем труднее приходилось самому человеку, тем больше душевной теплоты он отдавал ближнему и сам, черпая в этом силы для преодоления испытаний.
     
    Сколько судеб — столько и вариантов приспособления к послевоенной жизни и учебе. Некоторые студенты и аспиранты в годы войны не только не утратили своих профессиональных компетенций, но и существенно их повысили, благодаря специфике своей военной профессии. Примером такого рода может служить научная биография Бориса Владимировича Зылева. В 1941 году он успешно закончил МИИТ и тогда же поступил в аспирантуру по специальности инженера-мостовика. Однако с началом войны он записался добровольцем в 6-ю дивизию народного ополчения Москвы, а позднее в составе 36-й бригады железнодорожных войск восстанавливал мосты в полосе действий ряда фронтов. Благодаря экстремальным условиям работы он приобрел уникальный опыт. После войны Б. В. Зылев вернулся в аспирантуру МИИТа, а в 1948 году защитил кандидатскую диссертацию [6, с. 123– 128]. При всей прямолинейности научной биографии в ней можно отметить одну важную особенность: вчерашний фронтовик работал и учился, писал диссертацию на общих основаниях, без каких-либо поблажек и скидок на его фронтовой опыт мостового строительства. Послаблений никто не требовал и не давал.
     
    Еще один вариант реадаптации к учебному процессу предоставляет в наше распоряжение в своих воспоминаниях Александр Уразов. До войны он закончил с отличием техникум, а после войны решил продолжить образование. Возможность для этого представилась только в 1952 году, когда жизнь несколько наладилась. Характерен диалог, произошедший в момент зачисления автора воспоминаний на Высшие инженерные курсы Министерства угольной промышленности СССР: «На экзаменах я отвечал лишь в общих чертах на вопросы преподавателей; никаких формул не помнил и старался выпятить грудь с орденами Славы, Красной Звезды, медалью «За отвагу» и другими наградами. И это помогло.
     
    — Как же вы с такой слабой подготовкой будете учиться на ускоренных курсах? — спросил меня профессор.
    — Мне только поступить, и я буду учиться на «отлично».
    — Да, он окончил техникум с отличием, — поддержал меня директор курсов» [11, с. 349].
     
    Далее автор воспоминаний рассказывает о том, как приходилось жить и учиться на стипендию в 1100 рублей (а ведь у свежеиспеченного студента была семья). При этом преподаватели не делали скидок на фронтовое прошлое студентов. Сам А. П. Уразов говорит о том, что «сидел сутками за учебниками, чтобы вспомнить все перезабытое за военные и голодные послевоенные годы». Итогом этих титанических усилий стало окончание курсов с отличием и последующая успешная карьера инженера.
     
    В данном случае мы видим те же особенности, которые отмечались нами ранее: высокая мотивация, помогавшая преодолеть трудности, доброжелательное, но объективное и без скидок, отношение окружающих, высокий уровень прикладываемых личных усилий и последующая достаточно успешная карьера по избранной специальности. Перечень примеров послевоенных биографий студентовфронтовиков можно продолжать. Однако даже приведенных эпизодов достаточно, чтобы сделать некоторые общие выводы.
     
       
    ________________________
     
     
    1.  Возвращение к прерванной учебе было массовым явлением среди фронтовиков из числа довоенного студенчества.
    2.  Многие студенты, находясь во фронтовых условиях, отмечали снижение собственного интеллектуального уровня под влиянием обстоятельств.
    3.  Для большинства тех, кто прошел войну и затем возвращался к прерванной учебе, этот возврат прошел достаточно успешно, причем это объяснялось также и тем, что возвращение с войны к учебе воспринималось как возврат к мирной жизни, тогда как война при всей своей масштабности и продолжительности рассматривалась как социальная патология.
    4.  Факторами, обусловившими успех послевоенной реадаптации студентов-фронтовиков к учебному процессу, явились высокий уровень личностной мотивации, повысившаяся в военных невзгодах самооценка и способность переносить трудности, а также государственная политика в области образования: так, общеизвестен факт, что после окончания строительства нового здания МГУ на Ленинских горах строителям предоставлялся своеобразный карт-бланш в виде права свободного выбора поступления на любой факультет без экзаменов.
    5.  Немалую роль сыграла окружающая социальная среда — с одной стороны, безусловно, доброжелательная, с другой стороны, — объективно требовательная в плане учебы (со стороны преподавателей) к возвращающимся с войны студентам.
    6.  Опыт послевоенной адаптации студентов-фронтовиков к учебному процессу
    стал не только проблемой одного лишь высшего образования, но и социокультурным срезом всего советского общества того времени, в очередной раз подтвердив аксиому о тесной и неразрывной взаимосвязи системы образования с общественной ситуацией и образовательной политикой государства.
    7.  Приобретенный опыт явился уникальным по масштабам и результативности и, будучи аккумулирован и приспособлен к современным условиям, может существенно повысить эффективность российской системы высшего профессионального образования.



     
     

    Литература
     
    1. ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 286. Л. 97–97.
    2. Абрамов Ф. А. О войне и Победе. СПб., 2005. С. 182–183.
    3. Гуссерль Э. Внутреннее сознание времени. М., 1994. С. 12.
    4. Драбкин А. Я дрался на Т-34: рассказы танкистов. М., 2009. С. 399.
    5. Дунаевская И. М. От Ленинграда до Кенигсберга. Дневник военной переводчицы. М., 2010. С. 397–398.
    6. Зылев Б. В. Воспоминания ополченца. М., 2012. С. 123–128.
    7. Николаев И. И. Лейтенанты // Звезда. 2009. № 9. www.zvezdaspb.ru (дата обращения 10.11.2012).
    8. Рабичев Л. Н. Война все спишет. М., 2009. С. 175–176.
    9. Сиверцева Н. Л. Великая Отечественная война и высшая школа // Социологические исследования. 1995. № 5. С. 35–44.
    10. Стеженский В. И. Солдатский дневник. М., 2005. С. 165–166.
    11. Уразов А. П. Судьба штрафника. М., 2012. С. 349.

     
     
     
     
     
    © 2000-2017 ООО НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
     









    russisch
     
    PROBLEME DER WIEDEREINGLIEDERUNG VON KRIEGSTEILNEHMERN IN DAS STUDIUM NACH DEM GROSSEN VATERLÄNDISCHEN KRIEG 



    Da die Grundmerkmale der modernen soziokulturellen Entwicklung oft durch hohe Dynamik und permanente Modernisierungsveränderungen gekennzeichnet sind, haben viele dieser Prozesse grundlegende Bedeutung. Variabilität und Veränderlichkeit wurden zu Konstanten des gesellschaftlichen Daseins, die sich auf sämtliche Subsysteme des sozialen Lebens, einschließlich des Bildungsbereichs, erstrecken.

    Allerdings hat dieser Trend auch seine Kehrseite. Wie bekannt, geht keine soziale Transformation – so konstruktiv, durchdacht und notwendig sie auch sein mag – ohne soziale Kosten einher. In der Praxis bedeutet dies ein mehr oder weniger langanhaltendes soziales Unbehagen von Einzelnen und ganzen gesellschaftlichen Gruppen, verbunden mit Rollen- und Statusänderungen, oft gegen den Willen der Betroffenen. Daraus ergibt sich das Problem der Anpassung an neue, häufig abrupt wechselnde Bedingungen – eine Herausforderung für den Einzelnen ebenso wie für das soziale System und seine Machtstrukturen, denen die Umsetzung entscheidender Entscheidungen obliegt. Das Maß an Fürsorge, das eine Gesellschaft ihren Mitgliedern entgegenbringt, zeigt sich daran, inwieweit sie die sozialen Kosten mildern kann.

    Die russische Bildung ist heute alles andere als statisch, ebenso wenig wie das Maß an Stabilität in der russischen Gesellschaft hoch ist. Für einen erheblichen Teil der Studierenden ist daher das Problem der Anpassung an schnell wechselnde Bedingungen von großer Aktualität. Deshalb erscheint es sinnvoll, sich auf eine historische Erfahrung zu berufen, die innerhalb kurzer Zeit viele Menschen gezwungen hat, sich an eine neue Realität anzupassen: die Jahre 1945–1946, als im Zuge der Massendemobilisierung Millionen von Soldaten in das zivile Leben zurückkehrten, darunter auch Tausende Studenten, die einst von den Hochschulbänken an die Front gezogen waren.

    Wie schwer war dieser Übergang für die gestrigen Sieger über Deutschland und Befreier Europas? Wie nahmen sie selbst, und wie nahmen andere diese Rückkehr wahr? Der Autor wird versuchen, diese und verwandte Fragen im folgenden Artikel zu beantworten.

    Am 22. Juni 1941 waren 811.000 Studenten an 817 Hochschulen der Sowjetunion eingeschrieben. 1941/42 sank die Zahl auf 313.000; 1942/43 auf 227.000. Erst ab 1943 begann die Zahl wieder zu steigen: 400.000 (1943/44), 585.000 (1944/45) und 730.000 (1945/46) – fast wieder auf Vorkriegsniveau. Während der Kriegsjahre verließen fast 600.000 Studenten die Hochschulen in Richtung Front, und die Zahl der Studienabgänger sank von 13.169 im Juni 1941 auf nur 800 im Februar 1942 [9, S. 38, 41, 42].

    Nach Kriegsende und Beginn der Massendemobilisierung im Sommer 1945 strebten viele ehemalige Studenten danach, an die Hochschulen zurückzukehren. Man muss sich die Moral der sowjetischen Truppen Ende April/Anfang Mai 1945 vorstellen, als unter den Soldaten etwa 200.000 ehemalige Studenten waren. Einige hatten bereits 1941 an der Front gedient, andere waren nach Absolvierung beschleunigter Militärkurse eingezogen worden.

    Weit im Osten warteten Ruinen zerstörter Städte und Dörfer, warteten Mütter, Schwestern und Bräute, oder die Trauer um verlorene Angehörige überschattete jede Heimkehr. Alle, die einst angehende Lehrer, Ingenieure, Physiker, Mathematiker oder Biologen waren, hatten lange ihre ursprünglichen Ziele verdrängen müssen: Statt wissenschaftlicher Ambitionen standen Überleben und Kampf im Vordergrund.

    Soldaten und Offiziere waren daran gewöhnt, Nächte unter freiem Himmel zu verbringen, kilometerlange Gewaltmärsche zu absolvieren, deutsche Städte zu erstürmen, Feldküchen zu entbehren, Kameraden zu begraben und Briefe aus der Heimat zu erwarten. Ihr Bewusstsein hatte sich zwangsläufig verändert, angepasst an extreme Bedingungen, in denen für persönliche Gefühle und menschliche Beziehungen wenig Raum blieb.

    Junge Menschen, viele aus intellektuellen Familien mit idealistischer, romantischer Prägung, erlitten einen tiefen Schock angesichts der rauen Kriegsrealität. Frontsoldaten unter den Studenten, oft durch Erziehung zur Reflexion fähig, hinterließen in ihren (trotz offizieller Verbote geführten) Tagebüchern und Aufzeichnungen ein authentisches Bild ihrer Erfahrungen – ein unschätzbares Zeugnis der Rückkehr vom Krieg in den Frieden und auf die Hochschulbank.

    Die ehemaligen Studenten waren sich der Grausamkeit des Krieges, des Verlusts von Menschenleben, der Trennung von Angehörigen, der Unmöglichkeit intellektueller Kommunikation sowie der Unfähigkeit bewusst, sich mit ihren Interessen zu beschäftigen, zu lesen und Bücher nach eigener Wahl zu studieren. Ein häufiges Motiv war das Gefühl tiefer Müdigkeit vom Krieg.

    Hier ein charakteristisches Zitat aus dem Fronttagebuch von Wladimir Stezhenski, vor dem Krieg Student am Institut für Geschichte und Philologie (IFLI) und später Militärdolmetscher in der 8. Garde-Armee der 1. Belorussischen Front in der Endphase des Krieges. An seinem Geburtstag schrieb er: „Ich bin schon 23 Jahre alt. Jedes Jahr schreibe ich mit Entsetzen diese wachsenden Zahlen auf. So vergeht die Zeit nutzlos. Drei Jahre kann man streichen. Verdammt, wann endet endlich dieser Krieg! Wird es noch ein Jahr dauern? Noch eins? Genug! Ich will nach Hause. Eigentlich geht es mir jetzt nicht schlecht, aber zu Hause ist es besser. Bald werden sie uns irgendwohin verlegen. Wohin?“ [10, S. 167].

    Die Betonung auf seinem Alter fällt auf: 23 Jahre erscheinen ihm als eine sehr große Zahl. Warum? Die Antwort liegt auf der Hand: Die ständige Bedrohung durch den Tod im Krieg veränderte das individuelle Zeiterleben grundlegend. Hier bestätigt sich die Richtigkeit von Edmund Husserl, dem Begründer der Phänomenologie, der in seinem Werk „Das innere Zeitbewusstsein“ schrieb: „Erfahrungen werden nicht durch äußere Realität geregelt. Wir haben es nur insoweit mit Realität zu tun, als sie vermutet, vorgestellt, in Betracht gezogen wird... Im Hinblick auf die Zeitproblematik interessiert uns, wie in diesen Erfahrungen 'objektive zeitliche Daten' gesetzt werden... Eine stabile Zeitreihe ist unendlich zweidimensional... Zwei verschiedene Zeiten können niemals gleichzeitig existieren... Ihre Beziehungen sind asymmetrisch“ [3, S. 12].

    Um die menschliche Wahrnehmung des Krieges adäquat zu interpretieren, muss daher seine subjektive Zeitwahrnehmung berücksichtigt werden. Ein Tag, eine Stunde oder sogar eine Minute konnten im Krieg, je nach Dichte und Bedeutung der Ereignisse, als ein Jahr erscheinen. Daraus resultierte die scharfe Wahrnehmung der verstrichenen Kriegsjahre und der brennende Wunsch, in das normale Leben zurückzukehren. Eine weitere Facette der mentalen Welt der Studenten, die Soldaten und Offiziere wurden, war das tiefe unterbewusste Verständnis der pathologischen Natur des Kriegszustandes selbst – seiner immanenten Feindseligkeit gegenüber Leben und Zivilisation. Diese Empfindung wurde jedoch von verschiedenen psychischen Schutzmechanismen überlagert, die extreme negative Gefühle abfederten und die Menschen innerhalb der militarisierten Gesellschaft stabilisierten: Patriotismus, der Wunsch nach Vergeltung, Treueeid, Kameradschaftsgefühl und die Erkenntnis, dass der Weg zum Frieden nur durch Sieg möglich war.

    Wie bereits erwähnt, gerieten die im Krieg entwickelten Überlebensqualitäten oft in Konflikt mit den ursprünglichen Werten und Motivationen der Menschen, die wenig mit Zerstörung und Überleben zu tun hatten. So beklagte Wladimir Stezhenski in seinem Tagebuch die geistige Verarmung: „Ich erinnere mich an Moskau, an das ruhige Leben, an die Universität, an MAT... Dies ist mein dritter militärischer Frühling. Seit drei Jahren habe ich keine neuen Kenntnisse erworben und vergesse allmählich, was ich wusste. Ich bin weit zurückgeblieben gegenüber meinen Freunden, die all die Jahre lernen konnten, ihr Wissen erweiterten... Wir kehren nach Moskau zurück, in unsere Parks, entlang des Flussdamms, besuchen wieder die Lenin-Bibliothek, schauen uns wieder 'Der Kirschgarten' im Moskauer Kunsttheater an. Auf jeden Fall ist mein Gewissen rein: In diesen schweren Jahren habe ich meine Pflicht erfüllt“ [10, S. 165–166].

    Das Zitat zeigt: Der Autor bedauert den Verlust an Bildungschancen, ist aber zugleich stolz auf seine Pflichterfüllung im Krieg. Diese Ambivalenz findet sich in vielen Erinnerungen: Trotz Bedauerns suchten Menschen aktiv nach Möglichkeiten, ihren „Wissenshunger“ selbst unter Kriegsbedingungen zu stillen.

    Temporäre Kompensatoren konnten Bücher in Ruinen, Briefe aus der Heimat, Nachrichten oder seltene Begegnungen mit Kulturschaffenden sein. So beschreibt Iona Lasarewitsch Degen seine Begegnung mit Ilja Ehrenburg – einer unter Frontsoldaten besonders beliebten Persönlichkeit. Degen bedauerte, aus Schüchternheit (und wegen eines vorherigen Trinkgelages) nicht mit Ehrenburg gesprochen zu haben [4, S. 399]. Dennoch hatten solche flüchtigen Begegnungen oft eine unverhältnismäßig große emotionale Bedeutung.

    Der Krieg lehrte, Kommunikation und den Augenblick wertzuschätzen, die Beständigkeit menschlicher Werte zu spüren und inmitten von Zerstörung an die Unsterblichkeit des Lebens selbst zu glauben. Doch für viele Studenten war der tägliche Umgangston an der Front – geprägt von Brutalität, rauem Humor und der Notwendigkeit harter, kompromissloser Disziplin – eine enorme psychische Belastung.

    Dieses Unbehagen wurde nicht immer überwunden. Es zeugt von der Widerstandskraft ursprünglicher Wertvorstellungen, die selbst unter extremen Bedingungen ihre Wirkung bewahrten. In seinem Tagebuch schrieb Leutnant Wladimir Gelfand über das Gefühl der Entfremdung: Er begann als einfacher Soldat in einer Infanteriekompanie und diente später als Leutnant. Seine Unfähigkeit, sich an den groben Jargon, die materielle Vernachlässigung und die brutale Alltagspraxis zu gewöhnen, löste oft Spott seiner härter gewordenen Kameraden aus, viele von ihnen ebenfalls ehemalige Studenten.

    Zweifellos reflektierten nicht alle Studenten und Absolventen, die sich in der Miliz oder regulären militärischen Einheiten befanden (nach 1942 wurden die Unterschiede zwischen ihnen praktisch aufgehoben), so intensiv über ihre Unangepasstheit. Dennoch träumten fast alle, die uns ihre Tagebücher und Erinnerungen hinterließen, vom friedlichen praktischen Leben, von der Rückkehr zu Bildung und Wissenschaft, zu Büchern und zum gewohnten intellektuellen Umfeld.

    Schließlich kam für jeden der lang ersehnte Tag des Sieges. Mit welchen Gedanken und Empfindungen erlebten die studentischen Frontsoldaten den Sieg, wie fühlten sie sich in den ersten Tagen des Friedens und wie kehrten sie tatsächlich in das zivile Leben und zum Studium zurück?

    Natürlich überwog ein Gefühl tiefster Freude – das Bewusstsein des Sieges, das Gefühl der Zugehörigkeit zu einer großen, ja epischen Leistung. Vor allem aber war es die Erkenntnis: Sie hatten überlebt. Besonders junge Leutnants, die sich im Laufe des Krieges oft als Selbstmordattentäter betrachteten und nicht mehr an ihr Überleben glaubten, erlebten dies intensiv. Aufgrund ihres Bildungsniveaus konnten viele von ihnen diese Gefühle in Memoiren und Tagebüchern reflektieren und artikulieren – sowohl ihre Emotionen als auch ihr Bewusstsein für das Wunder ihres Überlebens im feurigen Wirbel der letzten Kriegsschlachten.

    Ein Beispiel sind die Erinnerungen von Igor Nikolajew, dem späteren Künstler (im Mai 1945 noch nicht vollständig ausgebildet), an die ersten Friedenstage:
    „Im Mai 1945 tranken wir, die Leutnants des 712. Infanterieregiments, Aleksejew und Nikolajew, auf unseren Sieg. Und wie!
    Nicht nur viele unserer Kameraden aus verschiedenen Rängen, sondern auch einige Deutsche wurden in die Großzügigkeit der Seele einbezogen. Die deutsche Bevölkerung versteckte sich bald wieder, und das Militär – viele kaum noch aufrecht stehend – wurde zurück in die Einheiten getrieben und ernüchtert.
    Die Hauptschuldigen flogen aus den Prämienlisten. 'Umsonst ist der Orden durchgefallen.' Aleksejew – zweiundzwanzig, ich – zwanzig.
    Trotz der Aberkennung nahmen wir es leicht. Wir hatten bereits zwei Orden, und der Krieg war vorbei, wir waren am Leben!
    Wir tranken auf das Leben. Dann kam die Erkenntnis:
    – Der Krieg ist vorbei, aber wir sind am Leben?!
    Wir tranken schweigend. Zwei Moskauer Jungs: 21 und 20 Jahre alt. Leutnants Iwan Aleksejew und Igor Nikolajew. Ein Schlosser und ein Künstler. Sie haben ihren Sieg im Mai 1945 errungen. Und sie hatten das Recht dazu.“
    [7].

    Und hier ein Auszug aus dem Tagebuch der Studentin Irina Michailowna Dunajewskaja, die als Militärdolmetscherin an der Leningrader Front diente:
    „8. Mai 1945, nachts um 2:10 Uhr – tatsächlich schon am 9. Mai – die Verkündung der Kapitulation Deutschlands!
    Den ganzen Vortag hatten wir auf diese Nachricht gewartet – und können es noch immer nicht fassen.
    Tränen der Freude, des Glücks, der Seligkeit steigen auf. Gedanken an Aljoscha...
    9. Mai 1945... Von nun an wird der 9. Mai der HAUPTFEIERTAG UNSERER GENERATION sein!“
    [5, S. 397–398].

    Ebenso beschreibt Leutnant-Kommissar Leonid Rabitschew, vor dem Krieg Student des Rechtsinstituts, wie er den Sieg in der Tschechoslowakei erlebte:
    „Plötzlich blockierten Menschen die Autobahn, strahlten über das ganze Gesicht und riefen: 'Krieg kaputt! Fritz kaputt!' Sie verteilten heiße Kuchen, gossen Wein aus Krügen aus... Ich kann mich nicht erinnern, wie wir noch einige Dutzend Kilometer fuhren, umgeben von jubelnden Massen.“ [8, S. 175–176].

    Solche Zeugnisse sind zahlreich – und sie alle vereint ein unbeschreibliches Gefühl der Freude, das nur jemand wirklich versteht, der es selbst durchlebt hat. Charakteristisch ist der oft hohe literarische Stil der Memoiren ehemaliger Frontstudenten: gepflegte Sprache, künstlerische Ausdruckskraft (im Sinne der Qualität, nicht der Fiktion).

    Doch nach den Salutschüssen, die das Ende des Krieges markierten, begann bald der Alltag der Armee-Sieger. Fast sofort setzte eine schnelle und massive Demobilisierung ein: Das Land musste aus dem extremen militärischen Mobilisierungsmodus in den Friedensmodus überführt werden. Die Gesellschaft wurde neu organisiert.

    Für fast alle Frontsoldaten, auch für die Studenten unter ihnen, stellte sich scharf die Frage: Was nun? Neben dem natürlichen Wunsch, zu Familie, Freunden und Geliebten zurückzukehren, war für die ehemaligen Studenten vor allem die Wiederaufnahme ihres unterbrochenen Studiums von größter Bedeutung.

    So kristallisieren sich mehrere wichtige Merkmale der Mentalität der Frontstudenten als spezifische soziale Gruppe heraus: erstens das kumulative Bewusstsein ihrer Statusidentität und die starke Motivation für den Übergang in das zivile Leben; zweitens die Dominanz einer positiven, zukunftsgerichteten Mentalität; drittens ein hohes Maß an sozialer Reflexion und artikuliertes Bewusstsein für die Größe der durchlebten Erfahrung.

    Der Heimweg führte über weite Teile Europas – denselben Weg, den sie einst als Teil der siegreichen Armee nach Westen gegangen waren. Jetzt marschierten sie zurück. Dieser Weg war nicht wolkenlos.
    Unter Millionen von Rückkehrern entstanden zwangsläufig Probleme: Feiern, Trinkgelage, gelegentliche Konflikte.
    Manche verstrickten sich in kleinere oder größere Vergehen. Doch unter den frontstudentischen Heimkehrern war die Beteiligung an schweren Vorfällen minimal. So verhinderte ein junger Leutnant durch kluge Intervention einen geplanten Raubmord an einem wohlhabenden rumänischen Ehepaar, ohne offizielle Stellen einschalten zu müssen – er neutralisierte den Mitverschwörer kurzerhand selbst [8, S. 189].

    Nach der Rückkehr in die UdSSR entstanden neue Schwierigkeiten: etwa die Beschlagnahmung kleiner Trophäen wie Stoffe oder Uhren an den Grenzen. Dies empörte viele Veteranen, die oft nur bescheidene Erinnerungsstücke mit sich führten [1, Bl. 97–98]. Gleichzeitig hatten hochrangige Militärs ganze Waggons an Beute aus Deutschland geschafft.

    Das Studium der Memoiren zeigt: Für die meisten Frontstudenten war das Wesentliche nicht materieller Besitz, sondern das Bewusstsein, den Krieg überlebt zu haben.
    Für sie war der größte Schatz: am Leben zu sein, den Sieg gesehen zu haben.

    Aber die Helden kehrten nach Hause zurück.
    Eine interessante Beobachtung: Ehemalige Frontstudenten, wie ihre Tagebücher und Erinnerungen zeigen, strebten nicht nach passiver Erholung. Sie wollten sofort ins intensive zivile Leben eintauchen – Verwandten helfen, arbeiten oder vor allem ihr Studium wieder aufnehmen.
    Für sie war die Rückkehr zur Ausbildung eine ungewöhnlich dringende Notwendigkeit. Ihre während des Krieges zum Schweigen gebrachten intellektuellen Bedürfnisse meldeten sich nun mit neuer Kraft zurück. Daher eilten die ehemaligen Soldaten nach Hause und wurden ohne Verzögerung an ihre Institute und Universitäten zurückgeschickt.

    Das äußere Bild dieser neuen Studenten war eine Felduniform: Tunika, Mantel, Stiefel.
    Unter den Bedingungen der Nachkriegsknappheit und sehr bescheidenen Einkommen diente die Militäruniform lange Zeit als einzige Kleidung – und sie war keineswegs beschämend, sondern ehrenvoll.
    Niemand fühlte sich damit unwohl.

    Wie bereits erwähnt, hatten sich viele Frontstudenten schon während des Krieges schmerzhaft über den Verlust von Wissen gesorgt. Jetzt konnten sie das Verlorene nachholen, Vergessenes auffrischen und endlich die lange unterbrochene Ausbildung beenden.

    Anhand von Tagebüchern und Erinnerungen lassen sich verschiedene Varianten dieses breiten sozialen und pädagogischen Prozesses erkennen.
    Nach dem akademischen Jahr 1945/1946 kehrten mindestens 100.000 demobilisierte Rotarmisten an Hochschulen zurück; dieser Zustrom setzte sich auch in den nächsten Jahren fort.
    Die Rückkehr zum Studium verlief unter den schwierigen sozioökonomischen Bedingungen der Nachkriegszeit sowohl einheitlich als auch unterschiedlich:
    Einerseits dominierte das starke Streben, sich weiterzubilden oder ein unterbrochenes Studium wieder aufzunehmen; andererseits mussten die Studenten parallel viele existenzielle Probleme lösen.

    Ein Beispiel: Wladimir Stezhensky, der sich nach seiner Demobilisierung erneut an der philologischen Fakultät einschrieb.
    Während des Krieges hatte er als Militärdolmetscher gearbeitet, weswegen er sein Wissen teilweise bewahrte.
    Gleichzeitig löste er private Probleme: Er fand seine geliebte Nina wieder, von der er im Krieg oft geglaubt hatte, sie verloren zu haben.
    Da Stezhenskys Erinnerungen keine ernsten Probleme beim Wiedereinstieg ins Studium erwähnen, kann angenommen werden, dass ihm dieser Übergang relativ leichtfiel – oder dass frühere Kriegserfahrungen friedliche Schwierigkeiten verblassen ließen, wie viele Frontveteranen betonten.

    Aber nicht allen fiel der Neuanfang leicht.
    Neben dem teilweise verlorenen Wissen hatten sich auch die Interessen und Lebensvorstellungen vieler verändert.
    Leonid Rabitschev etwa, der vor dem Krieg Jura studiert hatte, entschied sich nach dem Krieg, Schriftsteller zu werden.
    Diese Entscheidung reifte während seines Wehrdienstes – inspiriert durch poetisches Talent und Begegnungen mit Kulturschaffenden.
    So verlor die sowjetische Jurisprudenz einen gewissenhaften Arbeiter, während die Literatur einen begabten Dichter und Künstler gewann.
    Ein Auszug aus Rabitschevs Gedicht zeigt seinen durch den Krieg geprägten Blick auf das Leben:

    Brücke über den Abgrund oder gesprengt,
    Das Licht erlosch, und kein Spaß im Haus,
    Ich spreche von Gott und der Welt.
    In der Zeichnung, der Arche und der Sintflut,
    Auf Sellerietisch und Dill,
    Milch, Kartoffeln und Uniform.
    Gedanken wie Bleigewichte.
    Man muss einen Graben hinter dem Haus graben.
    [8, S. 249].

    Solche Verse spiegeln die Erfahrung eines Menschen wider, der aus dem Krieg kam, doch mit einem Bewusstsein, das noch ganz nahe an den erlebten Extremen blieb.
    Der Krieg half vielen jungen Menschen, ihren Lebensweg klarer zu erkennen.

    Unter den Rückkehrern waren auch spätere große Figuren der sowjetischen Kultur, etwa Fjodor Abramow.
    Er wurde 1942 schwer verwundet, diente später in der Gegenspionage, kehrte 1945 an die Leningrader Staatsuniversität zurück und setzte sein philologisches Studium fort.

    Obwohl Abramow selbst wenig über seine Nachkriegserfahrungen berichtete, lassen sich wertvolle Details aus Erinnerungen seiner Kommilitonen entnehmen.
    Michail Kagan etwa beschreibt Abramows entschlossenen Wunsch, trotz aller Verlockungen einer Karriere bei SMERSH zur Universität zurückzukehren:
    „Abramow musste zwei Jahre studentischen Lebens unter Bedingungen völliger Unbestimmtheit durchstehen. Aber selbst die Versuchung, in die Kunstkritik zu wechseln, konnte ihn nicht von seinem eigentlichen Ziel abbringen.“ [2, S. 182–183].

    Abramow wechselte kurzfristig an die historische Fakultät, kehrte jedoch bald zur Philologie zurück und schloss sein Studium 1949 erfolgreich ab.
    Sein Lebensweg zeigt exemplarisch die Werte der Frontstudenten:
    Ablehnung materieller Vorteile, Streben nach Selbstverwirklichung, Treue zu Kameraden, Aufopferungsbereitschaft.
    In seinen Tagebüchern klagte Abramow nie über persönliche Not – seine Empörung richtete sich stets gegen gesellschaftliche Ungerechtigkeiten gegenüber denjenigen, die ihr Leben für das Vaterland geopfert hatten.

    Viele Wege – viele Arten der Anpassung an das neue Leben.
    Manche Frontstudenten hatten ihre beruflichen Kompetenzen im Krieg nicht nur erhalten, sondern sogar erheblich erweitert.

    Ein Beispiel: Boris Wladimirowitsch Sylew.
    1941 hatte er sein Studium an der MIIT (Moskauer Institut für Ingenieur-Transportwesen) abgeschlossen.
    Er diente im Krieg als Brückenbauer an verschiedenen Fronten, sammelte unter extremen Bedingungen einzigartige Erfahrungen und verteidigte 1948 seine Doktorarbeit.

    Bemerkenswert ist: Sylew schrieb seine Dissertation ohne Sonderbehandlungen oder Erleichterungen – wie ein gewöhnlicher Absolvent.

    Alexander Urazov stellt eine weitere Version der Anpassung an den Lehrprozess zur Verfügung. Vor dem Krieg absolvierte er mit Auszeichnung die technische Schule, und nach dem Krieg beschloss er, seine Ausbildung fortzusetzen. Die Gelegenheit dazu ergab sich erst 1952, als sich das Leben etwas stabilisiert hatte. Einen markanten Dialog schildert der Verfasser der Memoiren, als er sich zu den höheren Ingenieurkursen des Ministeriums für Kohleindustrie der UdSSR anmeldete: „Bei den Prüfungen habe ich nur im Allgemeinen die Fragen der Lehrer beantwortet; ich erinnerte mich nicht an irgendwelche Formeln und versuchte, meine Brust mit den Orden der Herrlichkeit, dem Roten Stern, der Medaille für Mut und anderen Preisen herauszuhalten. Und es hat geholfen.
    – Wie können Sie mit solch einer schlechten Vorbereitung bei beschleunigten Kursen studieren?, fragte der Professor.
    – Ich werde es einfach tun, und ich werde perfekt studieren.
    – Ja, er absolvierte die Fachschule mit Auszeichnung, unterstützte mich der Direktor der Kurse [11, S. 349].

    Weiterhin berichtet der Verfasser darüber, wie man mit einem Stipendium von 1100 Rubel überleben und gleichzeitig studieren musste (zumal der frischgebackene Student bereits eine Familie hatte). Die Lehrer machten jedoch keinerlei Zugeständnisse aufgrund der Vergangenheit der Studenten. A. P. Urazov selbst sagt: „Ich saß Tag und Nacht über den Lehrbüchern, um alles wieder aufzufrischen, was die militärischen und hungrigen Nachkriegsjahre in Vergessenheit hatten geraten lassen.“ Das Ergebnis dieser titanischen Anstrengungen war der Abschluss der Kurse mit Auszeichnung und eine anschließende erfolgreiche Karriere als Ingenieur.

    In diesem Fall zeigen sich dieselben Merkmale, die bereits zuvor beschrieben wurden: eine hohe Motivation, das Überwinden von Schwierigkeiten, wohlwollende, aber gleichzeitig objektiv anspruchsvolle Haltungen von außen, persönlicher Einsatz – und schließlich eine erfolgreiche berufliche Laufbahn. Die Liste vergleichbarer Nachkriegsbiographien ehemaliger Frontstudenten ließe sich leicht fortsetzen. Dennoch reichen die oben geschilderten Episoden aus, um einige allgemeine Schlussfolgerungen zu ziehen:

    1. Die Rückkehr zu unterbrochenen Studien war ein Massenphänomen unter Frontsoldaten aus dem Kreis der Vorkriegsschüler.

    2. Viele Studierende verzeichneten unter den Bedingungen der Front einen Rückgang ihres intellektuellen Niveaus infolge der äußeren Umstände.

    3. Für die meisten, die den Krieg überlebten und zu ihrem Studium zurückkehrten, war diese Rückkehr erfolgreich – auch deshalb, weil das Studium als Rückkehr zum friedlichen Leben wahrgenommen wurde, während der Krieg trotz seiner Dauer als soziale Pathologie galt.

    4. Erfolgsfaktoren für die Reintegration in den Bildungsprozess waren: hohes Maß an persönlicher Motivation, gesteigertes Selbstwertgefühl, Fähigkeit zur Überwindung von Härten sowie die staatliche Bildungspolitik. So ist etwa bekannt, dass die Bauarbeiter der neuen Gebäude der Moskauer Staatsuniversität auf den Lenin-Hügeln ein Sonderrecht erhielten – sie konnten sich ohne Prüfungen an jeder Fakultät einschreiben.

    5. Eine bedeutende Rolle spielte das soziale Umfeld: einerseits wohlwollend, andererseits (insbesondere seitens der Lehrkräfte) objektiv fordernd.

    6. Die Erfahrung der Nachkriegsanpassung der Frontstudenten an den Lehrbetrieb war nicht nur ein Thema der Hochschulbildung, sondern ein soziokultureller Bestandteil der sowjetischen Gesellschaft jener Zeit. Sie bestätigte erneut das enge und unauflösliche Verhältnis zwischen Bildungssystem, gesellschaftlichem Zustand und staatlicher Bildungspolitik.

    7. Diese Erfahrung war in Umfang und Wirkung einzigartig. Sie kann gesammelt, aktualisiert und an heutige Bedingungen angepasst werden, um die Effizienz des russischen Systems der höheren Berufsbildung nachhaltig zu verbessern.