ИСТОРИЯ | ВОСПОМИНАНИЯ О КОНЦЕ ВОЙНЫ

Чувство вины приходило лишь после того, как желудок был сыт

Две книги рассказывают о Германии в руинах

Юхан Эстлинг
Докторант кафедры истории Лундского университета

Американских и британских солдат, которые в конце зимы и начале весны 1945 года оставили позади Люксембург, пересекли реку Зауэр и вступили на вражескую территорию, встречал грозный призыв: «Вы вступаете в Германию — никакого братания!» Наступление продолжалось на восток, через лесистый холмистый Рейнланд, мимо сланцевых гор и малолюдных городков — Битбурга, Герольштайна и Прюма. По вечерам, в покинутых патрицианских виллах или наскоро поставленных армейских палатках, молодые солдаты читали в армейской газете Stars and Stripes, что и русские, наступавшие на Германию с востока, вывесили объявление: «Логово зверя».

СЕМАНТИКА ПРОПУСКНЫХ ТАБЛИЧЕК наглядно показывает, как потомки представляют прошлое. Освобождение, завоевание и раздел стремительно распадавшейся Германской империи стали делом сил совершенно разного свойства. В собственном понимании западных союзников их наступление было благородной и мужественной борьбой за освобождение во имя демократии. Больное тело Германии следовало продезинфицировать, заражённое население — вылечить, а нацистский вирус — искоренить раз и навсегда. Пока шла операция, офицеры и рядовые должны были тщательно избегать общения с запятнанным вражеским режимом. Борьба Советского Союза была, со своей стороны, скорее схваткой с фашистским зверем — чудовищем, вскормленным милитаризмом и монополистическим капитализмом. Поэтому сокрушительный натиск Красной армии отличался безжалостностью и непримиримой жестокостью: разорением, злодеяниями и чистками. Чтобы окончательно уничтожить зверя и не дать ему возродиться, следовало искоренить почву, на которой вырос фашизм, и широко внедрить социализм.

Послевоенные фильмы о войне, мемуары и героические повествования поляризовали картины прошлого. Но если вернуться к свидетельствам современников, обнаружится, что они были гораздо разнообразнее и сохраняли нюансы, вскоре утраченные. Благодаря двум редким по силе свидетельствам очевидцев — книге Осмара Уайта «Путь победителей» и дневнику Владимира Гельфанда «Немецкий дневник 1945–46» — история вновь обретает сложность: в ней есть и ужас, и примирение, и контраст, и парадокс.

АВСТРАЛИЙСКИЙ ЖУРНАЛИСТ Осмар Уайт был не новичком на полях сражений. Он прославился как военный корреспондент, когда в начале 1940-х годов с глубоким сочувствием описывал бои в джунглях Новой Гвинеи. На заключительном этапе Второй мировой войны его потянуло в Европу; он присоединился к войскам союзников и сопровождал 3-ю армию танкового генерала Паттона во время последнего наступления на Германию в 1945 году. Надев британскую форму, он стал журналистом, прикомандированным к войскам, ещё до того, как для этого появилось специальное слово.

«Путь победителей», выросший из его пребывания в Германии в 1945–1946 годах, отмечен суровым гуманизмом, выстраданным опытом. Это рассказ о переходе от войны к миру, о несправедливости и вине, о разбитых иллюзиях и зарождающейся надежде; книгу следует считать одной из самых значительных в своём роде. И всё же её публикации пришлось ждать. Уайт получил обещания от издательств и в Лондоне, и в Нью-Йорке, но по так и не выясненным причинам они в последний момент отказались. Многое говорит о том, что откровенная, порой неприукрашенная критика автором провалов оккупационных властей пришлась не по вкусу. Холодная война приближалась, а общество устало от войны. В итоге рукопись пролежала без дела и впервые вышла в свет лишь в начале 1980-х.

Это было совсем не блестящее победное шествие — таким Уайт вступил в Германию зимой 1945 года, самой холодной за память людей. Было что-то символическое в том, что затянувшаяся война должна была решиться именно на рубеже зимы и весны, когда пошёл лёд и промёрзший немецкий край превратился в липкую жидкую грязь. Едва ли кто-то из солдат, которых сопровождал Уайт, видел в себе орудие великого идеологического противостояния. Они со страхом продолжали идти вперёд, несмотря на боль в конечностях и упадок духа. И хотя они мечтали о победе, о горячо желанном триумфе, ещё сильнее они хотели домой, понимая, что повернуть на запад им удастся нескоро. Путь освободителей был пройден — путь победителей лежал впереди.

ГРЯЗНОЕ ПОБЕДНОЕ ШЕСТВИЕ покатилось по Германии, останавливаясь в Дюрене, Юлихе и Польхе. В этих выжженных городах из руин остались одни мёртвые, зато в окрестных деревнях ещё таились обычные немцы. В ужасе они выбирались из хозяйственных построек и встречали чужеземное войско, завладевшее их землёй. Поначалу Уайт разделял накопившуюся ненависть союзников к этим отвратительным, злобным сельчанам, но вскоре получил повод пересмотреть своё отношение.

Однажды вечером в небольшом городке чуть западнее Кобленца его поселили в крепком четырёхэтажном каменном доме, украшенном лепниной. Интерьеры говорили о том, что ещё совсем недавно здесь жила состоятельная семья. В опрятной гостиной ровными рядами стояла дубовая мебель; в витрине хранились мейсенский фарфор и ценные оловянные кувшины, а на аккуратных книжных полках теснились кожаные переплёты Гёте и Шиллера. В кладовой были запасы банок с вареньем, печенья и ячменной муки, шкафы ломились от одежды самых разных видов. Глава семьи, по-видимому, был дантистом и собирал трубки; его жена, судя по всему, была бережливой хозяйкой и глубоко верующей. «Самые обычные люди», — подумал Уайт и немного устыдился, что роется в их ящиках. Но тут — на чердаке, под слоем газет, — он обнаружил внушительную коллекцию нацистской пропагандистской литературы и пачку фотографий семьи на местных партийных сходках. «Находка была довольно тягостной», — признал Уайт. Он понемногу проникался дружеским чувством к этой незнакомой семье, в чьём доме нашёл ночлег. Кто же на самом деле жил во вражеской стране? Хладнокровные убийцы в безупречной форме? Нацистские дантисты, собиравшие старые трубки? Домохозяйки, запасавшие пуговицы и прятавшие от детей сладости? Да, все они.

За год, проведённый в Германии, Уайт не раз возвращался к размышлениям о вине немцев. Он стал одним из первых иностранных журналистов, получивших доступ в Бухенвальд. Как и многие позднейшие наблюдатели, сначала он побывал в Веймаре, а затем — в расположенном неподалёку концлагере; как и многие после него, противопоставлял «страну поэтов и мыслителей» стране судей и палачей. Покидая родину немецкого идеализма и направляясь в адское логово, он не питал иллюзий насчёт того, что увидит. Нацистские концентрационные лагеря — каждый грамотный человек знал об этом уже несколько лет — были местами массовых убийств и пыток: заключённые умирали от непосильного труда, евреев убивали в газовых камерах. И всё же увиденное его потрясло. Крематорий ещё не остыл, лаборатория расовой биологии оставалась нетронутой, а тысячи и тысячи человеческих тел всё ещё лежали разбросанными по территории. Уайта сопровождал французский врач средних лет, прибывший вместе с американскими войсками, — серьёзный доктор, повидавший всё, но не утративший способности к состраданию. «Казалось, — записал Уайт, — что ни любовь, ни ненависть, ни страх не могли ослепить его. У него хватило мужества признать: даже такие вещи, которые видишь здесь, принадлежат ткани человеческой жизни; поэтому их нужно признавать без страсти, но бороться с ними неустанно».

Посещение концлагерей всколыхнуло чувства Уайта. Его возмущало не только увиденное, но ещё сильнее — отказ стольких встреченных им немцев признать свою долю вины. В Ордуфе, в Тюрингии, он видел, как жителей деревни привели в соседний лагерь и заставили смотреть на иссохшие тела и кремированные трупы. Но они отмахивались и твердили, что ничего не знали. Со временем Уайт, однако, усомнился в воспитательной цели этой практики и заключил, что союзническая пропаганда в тот момент не достигала психологического эффекта. Немцы просто не были способны её воспринять. Их города лежали в руинах, деревни грабили, и первым делом им нужно было найти еду на день. Наблюдения Уайта вылились в критику неуклюжего и бесчувственного способа, которым оккупационные власти пытались показать людям лагеря: «Ранняя пропаганда, призванная пробудить чувство вины, появилась не вовремя и совершенно не смогла донести, что узников концлагерей систематически пытали и убивали более десяти лет».

Цель заключалась в том, чтобы заняться своего рода исторической археологией и выяснить, какие следы Третьего рейха скрывались под грязью и военной пылью.

КОГДА НАСТУПИЛ МИР, Уайт смог передвигаться свободнее. Он совершил несколько поездок по стране и удивлялся тому, как быстро восстанавливалась инфраструктура. Его целью было заняться своего рода исторической археологией — выяснить, какие следы Третьего рейха скрывались под грязью и военной пылью. Трудное путешествие привело его в баварские горы, в прекрасные Зальцбургские Альпы, к Берхтесгадену. Там, в двух шагах от личной резиденции Гитлера Бергхофа, он охотился за остатками нацизма. Поездки также сводили его с британскими и американскими оккупационными солдатами. Встречи с ними, самоуверенными победителями, породили мрачные портреты мести. Как это часто бывает на войне, победа подразумевала право на добычу, и этим правом слишком многие бесстыдно пользовались. Уайт без прикрас описывает воровство, злодеяния и изнасилования, совершённые солдатами, — тема, неудобная и сегодня, а в 1946 году тем более.

Осмар Уайт вступил на вражескую территорию в конце зимы и начале весны 1945 года; ему велели не брататься с местными. Он никогда не слушался. Вместо этого он старался самостоятельно понять, что происходит: слушал свидетельства и рассказы, участвовал в вернувшейся повседневной жизни баварской деревни и в бурной ночной жизни возродившихся берлинских клубов. Он устал от немецкой лжи и отговорок и в той же мере отвергал коллективную, ничем не смягчённую ненависть оккупационных властей к немцам. Чем больше проходило времени, тем сильнее он убеждался, что меры союзников по денацификации были ошибочными, а порой прямо контрпродуктивными. И яснее всего он понял, что коллективную вину долго придётся нести самой Германии: «потому что нация при Гитлере, её свободно избранном и прославляемом вожде, терпела, как злые люди становились телохранителями ещё более злых людей, захвативших власть».

ВОСПОМИНАНИЯ ВЛАДИМИРА ГЕЛЬФАНДА о 1945–1946 годах во многом были иными — но и обстоятельства его жизни были совсем другими. Гельфанд родился в 1923 году на востоке Украины в бедной еврейской семье. В апреле 1942 года он записался в армию и был отправлен на фронт. В клеёнчатых тетрадях и блокнотах он записывал мысли и чувства — то как материал для большого военного романа, о котором мечтал, то как утешение и способ осмысливать происходившее. После войны, работая учителем в Перми и Днепропетровске, он долго надеялся переработать записи и создать масштабную эпопею о Великой Отечественной войне. Но пережили его необработанные дневниковые заметки, которые теперь выходят в шведском переводе.

Гельфанд — член партии, в конце войны рассчитывавший получить политическую должность, — кажется куда более наивным, чем проницательный Уайт: он был одновременно мечтательным романтиком и убеждённым коммунистом. Он беззаветно верил в Ленина, Сталина и основные идеалы Советского Союза; известие о смерти Ромена Роллана и Алексея Толстого доводило его до слёз. Если Уайт часто приправлял свои наблюдения едкой горечью, Гельфанд был натурой художника-идеалиста, склонной к громкой патетике и призывам к судьбе. Его дневник — живой коллаж о времени, проведённом в советской Германии в 1945–1946 годах, о тяготах и радостях повседневности, большой политике и противоречиях, выпивке, женщинах и песнях. Здесь метеорологические наблюдения и эмоциональные всплески соседствуют с личными письмами, деловыми отчётами и размышлениями о жизни. Это редкое свидетельство из советской зоны, почти уникальное на западноевропейских языках.

В апреле 1945 года, всего за неделю до безоговорочной капитуляции Германии, Гельфанд приехал в Берлин. Он оставался в окрестностях чуть больше года и видел, как немецкая столица переживала поразительное превращение: из умирающего мегаполиса становилась пробуждающимся большим городом, бурлившим всеми делами восстановления. Он часто удивлялся огромным силам, пришедшим в движение, и пытался облечь их в слова, но в нетерпимом мире солдатской среды властвовали насилие и водка, а интеллектуальные порывы встречали лишь насмешками. Лучше всего он чувствовал себя в самостоятельных вылазках, когда мог непринуждённо знакомиться с обычными людьми и бывать у них в гостях.

Большая часть дневника Гельфанда за осень 1945-го и весну 1946-го посвящена женщинам. Осуждая многочисленных красноармейцев, домогавшихся немок, он сам постоянно тосковал по женщинам. Его обаяние и приятные манеры, по-видимому, привлекали всех женщин, проходивших перед ним, но прочные отношения ему удавалось завязывать с трудом. Когда тоска и ностальгия становились особенно сильными, он признавался себе, что, вероятно, никогда не сможет полюбить немку так, как любил девушек дома.

Эти дневниковые записи, если принимать их такими, какие они есть, интересно контрастируют с мучительным повествованием «Женщина в Берлине» (переиздана по-шведски в 2005 году) — горьким свидетельством анонимной немки в последние дни войны. В заметках Гельфанда не так много литературных достоинств этой книги, но они всё же обогащают общую картину, смещая перспективу. В безымянных рядах Красной армии проступает человеческое лицо.

«Путь победителей» Осмара Уайта и «Немецкий дневник 1945–46» Владимира Гельфанда — каждая по-своему прежде всего document politique, политический документ; едва ли какую-либо из них можно назвать document humain, человеческим документом, как «Женщину в Берлине». А произведением, соединившим острую общественную мысль с размышлением о человеческой природе, была книга Стига Дагермана «Немецкая осень» — на мой взгляд, лучшее описание Германии среди послевоенных руин. Несмотря на молодость, Дагерман видел, как большая политика продолжает определять условия жизни и играть на руку тёмным силам:

«Есть [...] в Германии большая группа честных антифашистов, которые разочарованы, бездомны и побеждены сильнее, чем когда-либо были нацистские приспешники; разочарованы, потому что освобождение не оказалось таким радикальным, как они рассчитывали; бездомны, потому что они не хотят солидаризироваться ни с немецким недовольством, в котором им чудится слишком много скрытого нацизма, ни с политикой союзников, чью снисходительность к бывшим нацистам они с тревогой замечают; и, наконец, побеждены, потому что сомневаются, что немцы могут иметь хоть какое-то отношение к окончательной победе союзников, — и одновременно не уверены, что как антинацисты они не несут никакой доли ответственности за поражение Германии».