 |
 |
||
 |
Специально для сайта «Перспективы» Дубина
Вера Сергеевна – кандидат исторических наук,
докторант Института этнологии и антропологии РАН  Версия для печати Опубликовано на сайте 24/05/2010 Center for Research and analytics of Foundation for historical outlook Perspectives and prospects. E-journal ISSN 2411-3417 |
В общей панораме такого колоссального явления, как Вторая мировая война, сексуальное насилие относится скорее к периферийной проблематике. Однако именно этот аспект воспоминаний особенно привлекает в последние годы европейские СМИ. Каждую годовщину разгрома Третьего рейха они встречают серией сюжетов об изнасиловании немецких женщин советскими победителями. Что стоит за этим «новым дискурсом», чем он опасен, как на него реагируют в научном сообществе? И что говорят о реальном сексуальном насилии на разных фронтах войны серьезные источники?
Сразу после окончания войны знаменитый немецкий философ Карл Ясперс (1883-1969) прочел в Гейдельбергском университете лекцию на волновавшую всех немцев тему - «Вопрос немецкой вины». Он говорил о различной степени вины – уголовной, политической, моральной и метафизической – и как следствие, о различной степени ответственности за преступления нацизма, лежащей не только на прямых «уголовных» преступниках – СС или нацистском правительстве, но и на всей немецкой нации [1]. В последние десятилетия наблюдается тенденция ревизии тезиса о «немецкой вине», частью которой является попытка представить немецкий народ жертвой Второй мировой войны. Тема сексуального насилия вписывается в эту уже давнюю кампанию и эмоционально весьма усиливает ее. Многочисленные интервью с изнасилованными женщинами, описания жестоких сцен в прессе и на телевидении включают механизм эмпатии и солидарности. Общая оценка военных событий смещается в сторону сочувствия немецкому народу, отодвигая на задний план вопрос ответственности за преступления нацизма. Новые акценты формируют соответствующее отношение к войне у молодого поколения европейцев. В этом дискурсе Советская армия предстает дикими ордами, не знавшими пощады, а Советский Союз – чуть ли не агрессором.
«Войдя в Германию, многие красноармейцы занимались поджогами, грабежами, убийствами. И еще они насиловали немок. Конечно, это делали не только русские: солдаты других союзных армий, наступавших с Запада, также были виновны в сексуальном насилии. Но большинство специалистов считает, что наиболее острый характер эта проблема приобрела на востоке Германии. По оценкам историков, в последние месяцы войны было изнасиловано почти 2 миллиона немок — женщин и девочек; многие из них неоднократно» [2]. Этот отрывок в переводе из журнала «Шпигель» не один раз обошел российские новостные сайты и блоги и по сей день представляет собой наиболее цитируемый пассаж в русскоязычном Интернете по теме сексуального насилия в годы Второй мировой войны.
«Шпигель» поднял эту тему в связи с выходом на экраны в 2008 году польско-немецкого фильма «Безымянная – одна женщина в Берлине», за которым последовала цепная реакция в прессе. Историю молодой немецкой девушки, неоднократно изнасилованной и решившейся на сожительство с советским офицером, чтобы защитить себя от постоянных домогательств, СМИ представили в качестве «нового» образа Второй мировой войны. В современном мире, где большинство людей больше смотрят телевизор или ходят в кино, чем читают (тем более серьезные исследования), подобный медиа-ход действительно может привести к массовой переоценке исторического события.
Несмотря на болезненность и сложность темы сексуального насилия во время Второй мировой войны, монографические исследования по этому вопросу начали появляться уже в 70-е годы прошлого века [3]. Что касается воспоминаний, которые легли в основу фильма, – они были опубликованы в 1954 году на английском и в 1959 году на немецком языках [4]. Тогда они не вызвали особого интереса у немецкой публики и даже получили негативную оценку. Жених автора мемуаров был шокирован ее желанием открыто обсуждать свою историю и расстался с ней, когда она объявила о публикации воспоминаний [5]. После смерти автора в 2001 году ее мемуары были переизданы – и стали бестселлером. Это говорит о перемене в настроениях европейского общества и появлении новых точек «коммеморации» [6] в отношении Второй мировой войны.
Видный исследователь темы сексуального насилия на Восточном фронте, сотрудница института социальных исследований (Гамбург) Регина Мюлхойзер отмечает общую тенденцию немецких масс-медиа: «В условиях замалчивания сексуальных преступлений Вермахта, которые по сей день остаются весьма малоизученными, изнасилования, совершенные советскими солдатами, постоянно являются предметом медийных скандалов» [7]. Нарастание этой тенденции, считает она, можно проследить с фильма Барбары Йор и Хельки Сандер «Освободители и освобожденные» (1992), за которым последовали переиздание воспоминаний «Безымянная – одна женщина в Берлине» в 2003 году и двухсерийный телевизионный фильм немецкого канала ЦДФ «Бегство» (2007) [8].
Главной целью повышенного интереса к данной теме авторы вышеперечисленных медийных проектов называют стремление снять табу и открыто говорить о теме сексуального насилия вообще и во время войны в частности. В упомянутой вначале статье журнала «Шпигель» главными экспертами выступают немецкий ученый-психиатр из университета Грайфсвальда Филипп Куверт совместно с практикующим врачом Моникой Хаузер, оказывающей помощь женщинам и девочкам, пострадавшим от сексуального насилия в зонах конфликтов. Оба высказали надежду, что «проект поможет сломать табу, наложенное на проблему изнасилований в период Второй мировой войны», а женщины, посмотревшие фильм, вспомнят о своем вытесненном опыте сексуального насилия во время войны и обратятся к ним за помощью [9]. В опубликованных в статье фрагментах интервью журналу «Шпигель» Филипп Куверт особенно подчеркивает, что «с научной точки зрения не важно, идет ли речь о русском солдате в Германии или о немецком в СССР. Мы поддерживаем контакты с учеными, ведущими такую же работу в Восточной Европе - в украинском городе Донецке и Санкт-Петербурге. Так что мы изучаем вопрос не только с немецкой точки зрения» [10].
Какими бы намерениями ни руководствовались врачи-психиатры, их выступления представляют «научную основу» для тиражируемого СМИ нового сценария воспоминаний о Второй мировой войне, в котором изнасилованиям немецких женщин отведено ключевое место. Для психиатра, может быть, и не важно, идет ли речь о русском солдате в Германии или о немецком в СССР, но это важно для историка, для общей картины исторического события. Как отмечала профессор Колумбийского университета Атина Гроссманн, «Изнасилование в данном контексте – не просто изнасилование, оно здесь вписано в определенный исторический контекст. Германия в 1945 году – это не Босния в 1990-е, не улицы современного Нью-Йорка или чье-нибудь супружеское ложе» [11]. Поэтому неуместно описывать события с точки зрения жертвы, для которой происшедшее является частью только ее частной драмы, а необходимо рассматривать весь исторический контекст.
По словам Регины Мюлхойзер, дискурс, ставящий изнасилования немецких женщин в центр воспоминания о войне, поддерживает следующие три направления восприятия события:
1. Ревизионистская позиция: массовые изнасилования немецких женщин советскими солдатами подтверждают неизбежность войны Германии с «нецивилизованным» Советским Союзом.
2. Умеренная позиция, не прославляющая войну, но открывающая возможность для восприятия немцев как жертв войны.
3. Позиция наивного феминизма, исходящего из универсальной патриархальной модели: женщина всегда, особенно на войне, может стать жертвой насилия со стороны мужчины.
Последняя позиция, по мнению автора, содержит в себе две опасности: она выдергивает изнасилования женщин солдатами советских оккупационных войск из контекста войны и упускает из виду тот факт, что многие женщины также были членами нацистских организаций и участвовали в преступлениях, а, следовательно, не могут рассматриваться как пассивные жертвы [12].
Многим историкам очевидна опасность взгляда на Вторую мировую войну через призму эмоционально нагруженной картины изнасилований. Полемично настроенные ученые, как, например, Ханнес Хер, организатор нашумевшей выставки «Преступления Вермахта. 1941–1944», говорят о смещении воспоминаний о войне в сторону нового варианта коммеморации: немецкий народ – жертва Третьего рейха. Организованная им в 1995 году в Гамбурге передвижная выставка экспонировала фотографии и документы, показывающие издевательства «простых» немецких солдат над мирным населением Советского Союза. Выставка вызвала общественный скандал и была в результате закрыта. Официальной причиной закрытия стал недобросовестно отобранный автором материал: в некоторых случаях фотографии были неправильно атрибутированы. Во втором, существенно переработанном варианте выставки (2000 - 2004 гг.) Хер представил подробную и доказательную презентацию исторических документов. На стендах были размещены многократно увеличенные копии директив командования вермахта, касающиеся подготовки и ведения агрессивной войны против Советского Союза, криминального характера оккупационного режима [13]. Главный посыл выставки – показать преступления Вермахта на Восточном фронте и разбить миф о неучастии Вермахте в преступлениях против мирного населения, – не встретил сочувствия у большей части немецкой общественности.
Вышедшая в 2004 году книга Ханнеса Хера, называется «Замалчивая преступления. Война массового уничтожения (Vernichtungskrieg) имела место, но никто в ней не участвовал» [14]. Само название направлено против доминирующего в последние десятилетия в научной литературе тренда - изучения преимущественно страданий немецкого мирного населения в военные годы. Начиная с 1990-х годов все больше и больше книг и передач в Германии посвящается Bombenkrieg– разрушению немецких городов в конце войны, а также мародерству оккупационных войск, изгнанию мирного немецкого населения из Прибалтики и с территории нынешней Польши. Современная немецкая память о войне нагружена воспоминаниями страданий в последний период войны. Тема сексуального насилия служит серьезным дополнением к этому образу народа-жертвы.
Размах и сила воздействия медийных проектов, представляющих немецких женщин жертвами сексуального насилия, заставила высказаться и тех немецких историков, которых не заподозришь в симпатиях к Советскому Союзу. Например, Ханс-Хайнрих Нольте в своей недавней статье «Изнасилования, совершенные немецкими солдатами на Восточном фронте» [15], анализирует источники, позволяющие изучать сексуальное насилие на территории бывшего СССР. В основу статьи положен проведенный в 1999 году опрос женщин, узниц концентрационного лагеря Берген-Белзен в районе Днепропетровска. Исследования натолкнулись на узость источниковой базы и нежелание русских респонденток (в отличие от немецких) отвечать на подобные вопросы. Поскольку изнасилования на немецких территориях исследованы много лучше, Нольте предлагает идти путем сравнения русского и немецкого опыта [16]. Эту позицию поддерживает, хотя и из других соображений, отечественный историк Геннадий Бордюгов: «…только через сравнение мы можем понять разную природу преступлений, которые творили солдаты, офицеры Вермахта и Красной армии. Это природа была абсолютно противоположная, разная» [17].
Так или иначе, русский опыт сексуального насилия невозможно изучать без соотношения с опытом немецким и немецкими исследованиями по этой тематике. Будь это апелляциях к патриотическим чувствам, преобладающим, скажем, в русскоязычных блогах или дистанцированная позиция стороннего наблюдателя, на которую претендует Нольте: «русские женщины, в силу другого менталитета, не избавлялись от зачатых в результате изнасилования детей, в то время как 90% немецких женщин в этой ситуации подали прошения о разрешении на прерывание беременности» [18]. В любом случае изучение сексуального насилия во время Второй мировой войны предполагает исследования поведения как нацистских, так и союзнических войск. В частности, Регина Мюльхаузер считает абсолютно необходимой открытую дискуссию по вопросу сексуального насилия на оккупированных территориях Восточной Европы. К настоящему моменту можно назвать не так уж много работ на эту тему [19].
Недостаток исследований по проблеме сексуального насилия на Восточном фронте долгое время объяснялся тем, что тема не поддается изучению. Так, Нольте в упомянутой статье повторяет старый тезис американского историка Нормана Наймака: «Тема сексуального насилия во время Второй мировой войны в СССР табуизировалась, ни мемуары, ни другая литература того периода ее не обсуждают» [20]. Тем не менее практические исследования изнасилований показываю, что эта тема оказывается одной из центральных в дневниковых записях офицеров и солдат на фронте [21]. Она табуизировалась уже после войны, но не в период военных действий: как советские, так и немецкие солдаты много пишут в своих фронтовых записках о сексуальных контактах с женщинами оккупированных территорий. Так что неисследованность этого аспекта войны была скорее связана не с недостатком источников, а с нежеланием его изучать. Регина Мюлхойзер нашла достаточно материала, чтобы написать монографию «Сексуальное насилие и интимные отношения немецких солдат на территории Советского Союза в 1941–1945 годах», которая вышла в свет в марте 2010 года [22]. Основу ее источниковой базы составили дневниковые записи солдат, их письма с фронта, свидетельства очевидцев, а также переписка различных ведомств, в том числе полевых судов Вермахта.
Журнал «Шпигель», опубликовавший нашумевшую статью о фильме «Безымянная. Одна женщина в Берлине» в 2008 году, в марте нынешнего года напечатал обзор книги Мюлхойзер, в котором приводятся данные из монографии. «Полевые суды Вермахта к 1944 году осудили 5349 немецких солдат за «запрещенные сексуальные сношения с русским населением на Восточном фронте». В действительности число подобных случаев без сомнения было намного больше» [23]. Точное число жертв изнасилований среди русского населения невозможно определить, как невозможно говорить о каких-либо точных цифрах в Восточной Пруссии. Указанная «Шпигелем» в 2008 году цифра – 2 миллиона - выглядит преувеличением. Число изнасилованных немецких женщин колеблется в работах различных исследователей от 20 тыс. до 1,5 миллиона. По оценкам Атины Гроссманн, наиболее реалистичной является цифра около 110 тыс. [24] В данном случае эти цифры нечего не доказывают и не в них, конечно, суть научных устремлений Регины Мюлхойзер. Главным посылом ее книги является развенчание мифа о «чистом» Вермахте, то есть о Вермахте, не запятнавшем себя, в отличие от формирований СС, какими-либо насильственными действиями по отношению к мирному населению.
Сам факт существования подобного мифа кажется немыслимым человеку, выросшему в Советском Союзе. Например, я была потрясена до глубины души, когда моя немецкая подруга, студентка исторического факультета, осуждала русских партизан, «которые стреляли в спину ни в чем не повинным немецким юношам», потому что, по ее мнению, только формирования СС уничтожали местное население, а солдаты Вермахта были просто мальчиками, отправленными на войну. Моя подруга не была правой экстремисткой – она выросла в Баварии и, не будучи специалистом по этой теме, судила о войне, исходя из сформированной у нее памяти о прошлом.
В отличие от ГДР, где советские войска рассматривались как освободители, а немецкое население социалистической Германии – как антифашисты, в Западной Германии нацистские преступления на Восточном фронте были вытеснены из памяти о войне. «Оба самых страшных и тесно взаимосвязанных преступления нацизма – холокост и военная кампания на Восточном фронте – получили различное развитие в памяти о войне в ФРГ и ГДР – пишет историк Кристина Морина. Если в Западной Германии воспоминания о преступлениях нацизма концентрировались на уничтожении евреев, то в ГДР официальная память о войне формировалась вокруг нападения Германии на Советский Союз» [25].
Таким образом, тема преступлений на Восточном фронте на протяжении многих лет оставалась в Западной Германии вытесненной из официальной памяти, что, по мнению Мориной, можно записать, прежде всего, на счет холодной войны. В дискурсе холодной войны Советский Союз олицетворял собой главную угрозу для Запада – угрозу коммунизма. Здесь подключался также и цивилизаторский (колониальный) дискурс – борьба западного цивилизованного общества с восточными варварами. Это сделало возможным распространение мифа о чистом Вермахте, старательно пестуемого «средним классом» Западной Германии [26].
Только в 1980-е годы в ФРГ стали открыто говорить о «войне на уничтожение» (Vernichtungskrieg). Опубликованная в 1987 году в газете «Цайт» статья Вольфрама Ветте «Ограбить, разрушить, уничтожить. Бремя 1941 года. Поход против Советского Союза был с самого начала войной, направленной на разграбление и уничтожение» открыла эту тему для обсуждения в немецкой прессе [27]. За этим следовало несколько конференций и исследований, посвященных преступлениям нацизма на Восточном фронте, что способствовало прочному утверждению термина Vernichtungskriegв немецкой историографии [28].
Тема сексуального насилия, как показала Элизабет Хайнеман, использовалась в дискурсе холодной войны для того, чтобы подчеркнуть разграничение с Советским Союзом [29]. За массовыми изнасилованиями скрывается менталитет, который для современного европейского человека представляет нечто дикое и чуждое; именно этот «азиатский» тип мышления, низводящий женщину до ранга «заслуженного приза победителя», приписывался советским войскам. Поскольку в составе Советской Армии были представители азиатских народов, этот миф, по словам Э. Хайнеман, выглядел в глазах немцев еще более убедительным. Таким образом, изнасилования выглядели как азиатское нарушение европейских норм, а отступление немецких войск с территории Советского Союза оказывалось одновременно наступлением «азиатов» на традиции и ценности западной цивилизации. Изнасилованные женщины символизировали страдания всего цивилизованного народа [30].
Попытки современной прессы представить историю сексуального насилия только что родившейся на свет темой, которая дает возможность увидеть «настоящее» лицо Второй мировой войны, легко опровергается предыдущими исследованиями. История изнасилований с самого начала была идеологически нагружена, но она не замалчивалась ни сразу после вступления союзнических войск на территорию Германии, ни в первые месяцы после окончания войны. Как подробно показывает в своей статье Атина Гроссманн, в первые месяцы жизни под властью оккупационных войск, женщины свободно говорили об этом не только в своих дневниках и воспоминаниях, но и открыто обсуждали между собой, например, в очереди за водой. Еще до вступления советских войск в Берлин, городские власти приготовили дополнительные места в родильных отделениях, а женщины были проинформированы нацистской пропагандой о предстоящем им насилии. Эта пропаганда представляла советские войска как не знающие милосердия орды Чингисхана, которые уничтожат все на своем пути. Образ дикого «монгола», который тиражировали пропагандистские плакаты, использовался нацистской властью в качестве жупела, заставлявшего население бороться и тогда, когда война была уже очевидно проиграна [31].
Как пишет Атина Гроссманн, население Германии догадывалось о преступлениях на Восточном фронте и знало хотя бы по слухам о том, что поведение Вермахта и СС на территории Советского Союза сильно превысило границу известной прежде военной жестокости, а потому ожидало ответной мести в тех же масштабах [32]. Нацистская пропаганда активно использовала советские призывы военной поры («Отомсти!», «Убей немца!» или статью из «Правды» от 14 апреля 1945 г.), чтобы представить немецкому населению те ужасы, которые ожидают его под советской оккупацией. Как такие призывы действовали на советских солдат, навидавшихся в войну сожженных деревень, убитых и замученных соотечественников, в том числе и собственных родственников, также несложно представить. В мемуарной литературе, особенно в дневниках, написанных непосредственно во время событий, советские офицеры много рассказывают о том, какой пустынной и запуганной они застали Германию, о случаях мести по отношению к немецкому населению со стороны советских войск [33]. Заранее подготовленное нацистской пропагандой, столкнувшись с реальными грабежом и насилием, немецкое население еще больше уверовало в миф об «азиатских толпах». Однако вид страданий немецкого населения и приказы советского командования постепенно ослабили жажду мщения советских войск. «Горе Германии, заслуженное горе, прошло перед моими глазами, и я поклялся себе не обидеть жены и дитяти врага своего», – написал в своем военном дневнике будущий известный поэт Давид Самойлов [34].
Постепенно немецкое население научилось приспосабливаться к оккупационным войскам и договариваться с ними. Сексуальные отношения между солдатами/офицерами и немецкими женщинами имели тут разные стороны – это было и прямое насилие, и сожительство из прагматических соображений, и романтические увлечения. В.Н. Гельфанд описывает в дневнике свои ухаживания за немецкой девушкой. «Мать девушки осталась довольна мною, – записал он. – Еще бы! На алтарь доверия и расположения со стороны родных мною были принесены конфеты и масло, колбаса, дорогие немецкие сигареты. Уже половины этих продуктов достаточно, чтобы иметь полнейшее основание и право что угодно творить с дочерью на глазах матери, и та ничего не скажет против. Ибо продукты питания сегодня дороже даже жизни, и даже такой юной и милой чувственницы, как нежная красавица Маргот» [35].
Вопрос о сексуальном насилии в Германии с самого начала был признан социальной и медицинской проблемой. Изнасилованные женщины получали медицинскую помощь, а также возможность избавиться от нежелательной беременности: 218 статья нацистского уголовного кодекса, запрещавшая аборты, с самого начала вступления союзных войск на территорию Германии практически игнорировалась, а на территории советского сектора была официально отменена. По мнению Атины Гроссманн, сексуальное насилие приравнивалось в первые месяцы оккупации к неминуемым последствиям войны, и население приспосабливалось к этим обстоятельствам, разрабатывая свои стратегии выживания. Опыт пережитого изнасилования не был постыдным в рамках оккупации, но стал замалчиваться позже из страха перед реакцией вернувшихся с фронта мужчин [36].
Сексуальное насилие немецких войск над мирным населением Советского Союза также не скрывалось, и в первое время после освобождения было темой для обсуждения. На Нюрнбергском процессе приводились свидетельства женщин, ставших очевидцами изнасилований. Вот показания одной из них из материалов Нюрнбергского процесса: «16-ти летнюю Л.И. Мечникову солдаты увели по приказу офицера Хуммера в лес, где они ее изнасиловали. Через некоторое время другие женщины, которых тоже завели в лес, увидели на дереве доски, к которым было прибито тело Мечниковой. На глазах женщин немцы отрезали у нее грудь» [37]. Сексуальное насилие рассматривалось как часть массовых преступлений нацистов на территории Советского Союза и стало, как и в Германии, «семейной проблемой» уже после возвращения мужчин с войны.
Данный механизм хорошо показан в фильме «Бабье царство», снятом в Советском Союзе в 1967 году. Это один из редких примеров советского кино, где тема изнасилования занимает центральное место в сюжете [38]. В самом начале фильма немецкий солдат пытается изнасиловать 15-летнюю девочку Дуняшу. Настя Петренко бросает себя «как кусок мяса» немецкому солдату, чтобы спасти от насилия девочку, которая потом «непременно удавится». Несмотря на то, что для Насти Петренко это событие стало личной трагедией, в «бабьем царстве» ее личный «позор» не был позором общественным. Она оказывается в состоянии жить со своим опытом до тех пор, пока об этом не узнает ее любимый, Костя Лубенцов. Тогда только пережитый опыт становится ей «хуже смерти», и она пытается покончить жизнь самоубийством.
В послевоенный период вновь выстраивается патриархальное общество, и в этом контексте сексуальное насилие, пережитое женщинами оккупированных территорий, становится проблемой для мужчин. Страдания женщин выступают здесь как латентное обвинение мужчин, не сумевших защитить свои дома: «вы нас немцам в добычу оставили», говорит одна из героинь фильма «Бабье царство». Тема сексуального насилия вытесняется из официального дискурса в Советском Союзе и становится маргинальной составляющей страданий, которые приносит «простому человеку» война.
В Германии в 50-е годы прошлого века изнасилования также пережили период табуизации, но сохранили идеологическую нагруженность нацистского периода: массовые изнасилования, как дикое и нецивилизованное поведение, использовались в период холодной войны для противопоставления «цивилизованной» Европы и «азиатского» Советского Союза. С развитием феминистических исследований в 1960 – 1970-е годы в центр изучения сексуального насилия ставится женщина-жертва. После падения Берлинской стены в 1989 году тема виктимизации - в немецкий народ – жертва Третьего рейха - немецких средствах массовой информации только усилилась. «В эмоциональном сценарии массового насилия над немецким населением, вопрос о политической подоплеке этих событий, перед лицом размаха страданий, выглядит циничным» [39]. Это направление, по словам Регины Мюлхойзер несет в себе опасность снятия ответственности за преступления нацизма со всего народа, приравнивая преступника к жертве [40].
________________________________________
Примечания:
[1] Ясперс не покинул родину во время войны, хотя был уволен
из университета и, будучи женат на еврейке, подвергал свою жизнь
опасности, оставаясь на территории нацистской Германии. Однако он
эмигрировал в Швейцарию в эпоху Аденауэра, поскольку считал, что
осмысление «немецкой вины» движется по недалекому
от нацизма пути. См. подробнее: Ясперс К. Куда движется ФРГ. М., 1969.
[2] Сексуальное насилие в годы Второй мировой войны (Der Spiegel). В
Германии изучают психологические травмы от изнасилований
шестидесятилетней давности http://www.inosmi.ru/panorama/20081024/244888.html
[3] Brownmiller S. Against our Will: Man, Woman and Rape. New York,
1976.
[4] A Woman in Berlin. Secke und Warburg. 1954. Eine Frau in Berlin.
1959. Genf.
[5] Wyatt-Brown, A.-H. A Woman in Berlin: The Complexity of Humiliation
at the End of World War II.
[6] Коммеморация – термин, введенный французскими
исследователями «истории памяти». В их работах
память об историческом явлении
определяется как конструируемый контекстуальный феномен -
«место памяти» (Пьер Нора), значение которого
выкристаллизовывается в ритуале коммеморации. «Коммеморация
определяется как процесс, который мобилизует разнообразные дискурсы и
практики в репрезентации события, содержит в себе социальное и
культурное видение памяти о коммеморативном событии, [...] служит
выражением солидарности группы». Нора П., Озуф М., Де Пюимеж
Ж., Винок М. Франция-Память. - СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского
университета, 1999.
[7] Mühlhäuser R. Konkurrierende Erzählungen
zu sexueller Gewalt im Zweiten Weltkrieg, in DDR, Bundesrepublik und
nach 1989. In: Phase 2. http://phase2.nadir.org/rechts.php?artikel=576&print
[8] Там же.
[9] Исследование сексуального насилии во время Второй мировой войны
началось в университете г. Грайфсвальда. http://idw-online.de/pages/de/news284259
[10] Сексуальное насилие в годы Второй мировой войны (Der Spiegel). В
Германии изучают психологические травмы от изнасилований
шестидесятилетней давности http://www.inosmi.ru/panorama/20081024/244888.html
[11] Grossmann, A.-A. Eine Frage des Schweigens? Die Vergewaltigung
deutsche Frauen durch Besatzungssoldaten. In: Sozialwissenschaftliche
Informationen. 24 (1995), H.2. S. 109-119. - S. 112. Оригинал этой
нашумевшей в научном мире статьи: Grossmann, Atina A. Question of
Silence. The Rape of German Woman by Occupation Soldiers, in: October
(1995), Heft 72, 42-63.
[12] Mühlhäuser R. Konkurrierende
Erzählungen …
[13] Бороздняк А.И. Блокада Ленинграда и Историография ФРГ // Новая и
Новейшая история, 2010, №1. С.121-134.; Verbrechen der Wehrmacht.
Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941 - 1944. Ausstelungskatalog.
Hamburg, 2002. S. 308 - 328.
[14] Heer H. Vom Verschwinden der Täter: Der Vernichtungskrieg
fand statt, aber keiner war dabei. Berlin, 2004. В немецком научном
сообществе термин Vernichtungskrieg используется, в основном, в
отношении Восточного фронта Второй мировой войны. См.: Morina Ch.
Vernichtungskrieg, Kalter Krieg und politisches
Gedächtnis: Zum Umgang mit dem Krieg gegen die Sowjetunion im
geteilten Deutschland. In: Geschichte und Gesellschaft, 34. Jahrg., H.
2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 252-291.
[15] Nolte H.-H. Vergewaltigungen durch Deutsche im Russlandfeldzug.
In: Zeitschrift für Weltgeschichte. 2009. H.1. S. 113-133.
[16] Ibid. S.129.
[17] Вермахт и РККА против мирного населения. http://www.echo.msk.ru/programs/victory/572480-echo/
[18] Nolte H.-H. Vergewaltigungen… S. 131. Аборты как в
нацистской Германии, так и в СССР в военный и послевоенный период были
запрещены законом.
[19] Beck B. Wehrmacht und sexuelle Gewalt. Sexualverbrechen vor
deutschen Militärgerichten 1939–1945;
Handlungsräume. Sexuelle Gewalt durch Wehrmacht und SS in den
besetzten Gebieten der Sowjetunion 1941 - 1945. In:
Mühlhäuser R.; Eschebach, Insa (Hg.): Krieg und
Geschlecht. Sexuelle Gewalt im Krieg und Sex-Zwangsarbeit in
NS-Konzentrationslagern. Berlin: Metropol, 2008; S. 167-185.
[20] Naimark N. The Russians in Germany. A History of the Soviet Zone
of Occupation, 1945–1949, Cambridge 1995. P. 85. Тезис
Наймака относится к сексуальному насилию с обоих сторон фронта.
[21] Олег Будницкий анализирует эту тематику на примере дневниковых
записей советских офицеров. См: Budnitskii O. The Intelligentsia Meets
the Enemy. Educated Soviet Officers in Defeated Germany, in: Kritika.
Explorations in Russian and Eurasian History. 2009.V.10, №3. P.629-682.
[22] Mühlhäuser R. Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten
und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion
1941–1945. Hamburg. 2010.
[23] Friedmann J. Schlagkraft statt Sühne Eine neue Studie
untersucht die sexuellen Übergriffe deutscher Soldaten
während des Krieges gegen die Sowjetunion und
zerstört die Legende von der sauberen Wehrmacht. In: Spiegel.
22.03.2010. http://www.spiegel.de/spiegel/print/d-69628953.html
[24] См. Grossmann A. Eine Frage des Schweigens. S.110.
[25] Morina Ch. Vernichtungskrieg, Kalter Krieg und politisches
Gedächtnis: Zum Umgang mit dem Krieg gegen die Sowjetunion im
geteilten Deutschland. In: Geschichte und Gesellschaft, 34. Jahrg., H.
2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 252-291. Здесь S. 257-258.
[26] Ibid. S.264.
[27] Wette W. Erobern, zerstören, auslösen. Die
verdrängte Last von 1941. Der Russlandfeldzug war ein Raub-
und Vernichtungskrieg von Anfang an, in: Due Zeit, 20.11.1987, S. 49-51.
[28] Jahn P., Rürup R. (Hg.), Erobern und Vernichten. Der
Krieg gegen die Sowjetunion 1941-1945. Essays, Berlin 1991.
[29] Heineman E. The Hour of Women. Memories of Germany's Crisis Years
and West German Identity, in: American Historical Review (1996), 1,
354–394.
[30] Ibid.
[31] Grossmann A. S.112.
[32] Ibid. S.113.
[33] См., например: Гельфанд В.Н. Дневники 1941-1946. http://militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html;
Копелев Л. Хранить вечно. М., 2004.
[34] Самойлов Д. Поденные записи. Том 1. Поденные записи 1934-1964. М.,
2002. С.209-210.
[35] Гельфанд В.Н. Дневники 1941-1946. 26.10.1945
[36] Grossmann A. S.118.
[37] Der Prozess gegen die Hauptverbrecher von dem Internationalen
Militärgerichtshof, 14.11.1945 – 01.10.1946, Band 7,
München-Zürich 1984.S. 502 ff.
[38] Снятый в 1985 году фильм «Иди и смотри», где
эта тема присутствует, относится уже к перестроечному периоду в
отечественном кинематографе.
[39] Mühlhäuser R. Konkurrierende
Erzählungen…
[40] Ibid.
SEXUAL VIOLENCE DURING THE SECOND WORLD WAR: MEMORY, DISCOURSE, AN INSTRUMENT OF POLITICS
Within the overall panorama of an event as colossal as the Second World War, sexual violence belongs rather to the periphery of the subject. Yet in recent years it is precisely this aspect of memory that has attracted particular attention from the European media. Every anniversary of the defeat of the Third Reich is accompanied by a series of reports about German women raped by the victorious Soviet troops. What lies behind this “new discourse,” what dangers does it carry, and how does the scholarly community respond to it? And what do serious sources tell us about actual sexual violence on the different fronts of the war?
Immediately after the end of the war, the famous German philosopher Karl Jaspers (1883–1969) delivered a lecture at Heidelberg University on a subject that troubled all Germans: “The Question of German Guilt.” He spoke of different degrees of guilt—criminal, political, moral, and metaphysical—and consequently of different degrees of responsibility for the crimes of Nazism, responsibility that lay not only with direct “criminal” perpetrators such as the SS or the Nazi government, but also with the German nation as a whole [1]. In recent decades there has been a tendency to revise the thesis of “German guilt,” one part of which is an attempt to present the German people as victims of the Second World War. The subject of sexual violence fits into this longstanding campaign and greatly strengthens it emotionally. Numerous interviews with raped women and descriptions of brutal scenes in the press and on television activate mechanisms of empathy and solidarity. The general assessment of wartime events shifts toward sympathy for the German people, pushing the question of responsibility for Nazi crimes into the background. These new emphases shape the younger generation of Europeans’ attitude toward the war. In this discourse the Soviet Army appears as savage, merciless hordes, while the Soviet Union is presented almost as an aggressor.
“After entering Germany, many Red Army soldiers engaged in arson, looting, and murder. They also raped German women. Of course, the Russians were not the only ones: soldiers of the other Allied armies advancing from the West were also guilty of sexual violence. But most specialists believe that the problem assumed its most acute form in eastern Germany. According to historians’ estimates, nearly two million German women and girls were raped during the final months of the war, many of them repeatedly” [2]. This translated passage from Der Spiegel has circulated repeatedly through Russian news sites and blogs and remains the most frequently quoted passage in the Russian-language Internet on the subject of sexual violence during the Second World War.
Der Spiegel raised the issue in connection with the 2008 release of the Polish-German film “Anonyma — A Woman in Berlin,” which triggered a chain reaction in the press. The media presented the story of a young German woman who was repeatedly raped and then chose to live with a Soviet officer in order to protect herself from constant harassment as a “new” image of the Second World War. In a modern world where most people watch television or go to the cinema more often than they read—especially serious studies—such a media strategy can indeed lead to a mass re-evaluation of a historical event.
Despite the painful and complex nature of the topic of sexual violence during the Second World War, monographic studies of the issue began to appear as early as the 1970s [3]. As for the memoir on which the film was based, it was published in English in 1954 and in German in 1959 [4]. At that time it aroused little interest among the German public and was even received negatively. The memoirist’s fiancé was shocked by her willingness to discuss her story openly and left her when she announced that the memoir would be published [5]. After the author’s death in 2001, the memoir was reissued and became a bestseller. This reflects a change in the mood of European society and the emergence of new points of “commemoration” [6] in relation to the Second World War.
Regina Mühlhäuser, a prominent researcher of sexual violence on the Eastern Front and a member of the Hamburg Institute for Social Research, points to a general tendency in the German mass media: “While the sexual crimes of the Wehrmacht, which remain very poorly researched to this day, are kept silent, rapes committed by Soviet soldiers repeatedly become the subject of media scandals” [7]. In her view, the growth of this tendency can be traced from Barbara Johr and Helke Sander’s film “Liberators Take Liberties” (1992), followed by the 2003 republication of “Anonyma — A Woman in Berlin” and the two-part ZDF television film “The Flight” (2007) [8].
The creators of these media projects identify the principal aim of the increased interest in the subject as a desire to break a taboo and to speak openly about sexual violence in general and wartime sexual violence in particular. In the Der Spiegel article mentioned above, the principal experts are the German psychiatrist Philipp Kuwert of the University of Greifswald and physician Monika Hauser, who helps women and girls who have suffered sexual violence in conflict zones. Both expressed the hope that “the project will help break the taboo surrounding the problem of rape during the Second World War” and that women who watched the film would remember repressed experiences of wartime sexual violence and seek help [9]. In excerpts from his interview with Der Spiegel published in the article, Philipp Kuwert particularly emphasizes that “from a scientific point of view it makes no difference whether we are talking about a Russian soldier in Germany or a German soldier in the USSR. We maintain contacts with researchers doing the same work in Eastern Europe—in Donetsk, Ukraine, and in St. Petersburg. So we are not studying the issue only from the German point of view” [10].
Whatever intentions may guide the psychiatrists, their statements provide a “scientific basis” for the new media-produced scenario of memory about the Second World War in which the rape of German women occupies a central place. For a psychiatrist, perhaps, it does not matter whether the perpetrator is a Russian soldier in Germany or a German soldier in the USSR, but it matters to a historian and to the overall picture of the historical event. As Columbia University professor Atina Grossmann observed, “Rape in this context is not simply rape; here it is embedded in a specific historical context. Germany in 1945 is not Bosnia in the 1990s, not the streets of present-day New York, and not someone’s marital bed” [11]. It is therefore inappropriate to describe events solely from the victim’s point of view, for whom what occurred forms part only of a private tragedy; the entire historical context must be considered.
According to Regina Mühlhäuser, the discourse that places the rape of German women at the center of wartime memory supports three principal ways of perceiving the event:
1. A revisionist position: mass rape of German women by Soviet soldiers confirms the inevitability of Germany’s war with the “uncivilized” Soviet Union.
2. A moderate position that does not glorify the war but makes it possible to perceive Germans as victims of the war.
3. A position of naïve feminism based on a universal patriarchal model: a woman can always, and especially in war, become a victim of male violence.
In the author’s view, the last position contains two dangers: it removes rapes committed by soldiers of the Soviet occupation forces from the context of the war and overlooks the fact that many women were also members of Nazi organizations and took part in crimes, and therefore cannot be regarded simply as passive victims [12].
Many historians clearly recognize the danger of viewing the Second World War through the emotionally charged image of rape. Polemically inclined scholars such as Hannes Heer, organizer of the controversial exhibition “Crimes of the Wehrmacht, 1941–1944,” speak of a shift in war memory toward a new version of commemoration: the German people as victims of the Third Reich. The traveling exhibition he organized in Hamburg in 1995 displayed photographs and documents showing abuse of Soviet civilians by “ordinary” German soldiers. It caused a public scandal and was ultimately closed. The official reason was the author’s careless selection of material: in several cases photographs had been incorrectly identified. In the second, substantially revised version of the exhibition (2000–2004), Heer presented a detailed and well-substantiated display of historical documents. The panels contained greatly enlarged copies of Wehrmacht command directives concerning the preparation and conduct of aggressive war against the Soviet Union and the criminal nature of the occupation regime [13]. The exhibition’s main message—to show the Wehrmacht’s crimes on the Eastern Front and destroy the myth that the Wehrmacht did not participate in crimes against civilians—was not sympathetically received by a large part of the German public.
Hannes Heer’s 2004 book is entitled “The Disappearance of the Perpetrators: The War of Annihilation Took Place, but No One Was There” [14]. The very title is directed against a trend dominant in the scholarly literature of recent decades: the study primarily of the suffering of German civilians during the war years. Since the 1990s, more and more books and television programs in Germany have been devoted to the Bombenkrieg—the destruction of German cities at the end of the war—as well as to looting by occupation forces and the expulsion of German civilians from the Baltic region and the territory of present-day Poland. Contemporary German memory of the war is heavily laden with memories of suffering during its final phase. The subject of sexual violence provides a major addition to this image of a victimized nation.
The scale and influence of media projects presenting German women as victims of sexual violence compelled even German historians who could hardly be suspected of sympathy toward the Soviet Union to respond. Hans-Heinrich Nolte, for example, in a recent article entitled “Rapes Committed by German Soldiers on the Eastern Front” [15], analyzes sources that make it possible to study sexual violence on the territory of the former USSR. The article is based on a 1999 survey of women who had been prisoners of the Bergen-Belsen concentration camp from the Dnipropetrovsk region. The research encountered both the narrowness of the source base and the unwillingness of Russian respondents, unlike German respondents, to answer such questions. Since rape in German territories has been studied much more thoroughly, Nolte proposes comparing the Russian and German experiences [16]. Although for different reasons, Russian historian Gennady Bordyugov supports this position: “…only through comparison can we understand the different nature of the crimes committed by soldiers and officers of the Wehrmacht and of the Red Army. Their nature was absolutely opposite, different” [17].
In one way or another, the Russian experience of sexual violence cannot be studied without relating it to the German experience and to German research on the subject. This is true whether one appeals to patriotic feelings, as is common in Russian-language blogs, or assumes the detached position of an outside observer claimed by Nolte: “Russian women, because of a different mentality, did not get rid of children conceived as a result of rape, whereas 90 percent of German women in that situation submitted applications for permission to terminate the pregnancy” [18]. In any case, the study of sexual violence during the Second World War requires examination of the behavior both of Nazi troops and of Allied troops. Regina Mühlhäuser, in particular, considers an open discussion of sexual violence in the occupied territories of Eastern Europe absolutely necessary. To date, not very many works on this subject can be named [19].
For a long time, the shortage of research on sexual violence on the Eastern Front was explained by the claim that the subject could not be studied. Nolte, for example, repeats in the article cited above an old thesis by American historian Norman Naimark: “The subject of sexual violence during the Second World War in the USSR was taboo; neither memoirs nor other literature of the period discusses it” [20]. Yet practical research into rape shows that the subject is one of the central themes in the wartime diaries of officers and soldiers [21]. It became taboo after the war, but not during hostilities: Soviet and German soldiers alike wrote extensively in their frontline notes about sexual contacts with women in occupied territories. Thus the lack of research into this aspect of the war was connected less with a lack of sources than with an unwillingness to study them. Regina Mühlhäuser found enough material to write the monograph “Conquests: Sexual Violence and Intimate Relations of German Soldiers in the Soviet Union, 1941–1945,” published in March 2010 [22]. Her source base consists of soldiers’ diaries, letters from the front, eyewitness testimony, and correspondence between various institutions, including Wehrmacht field courts.
Der Spiegel, which had published the widely discussed article on the film “Anonyma — A Woman in Berlin” in 2008, printed a review of Mühlhäuser’s book in March of the current year and cited data from the monograph. “By 1944 Wehrmacht field courts had convicted 5,349 German soldiers of ‘prohibited sexual intercourse with the Russian population on the Eastern Front.’ In reality, the number of such cases was undoubtedly far greater” [23]. It is impossible to determine an exact number of rape victims among the Russian population, just as it is impossible to speak of any precise number in East Prussia. The figure of two million cited by Der Spiegel in 2008 appears exaggerated. Estimates of the number of raped German women range in different studies from 20,000 to 1.5 million. According to Atina Grossmann, the most realistic figure is about 110,000 [24]. In this case these figures prove nothing, and naturally they are not the essence of Regina Mühlhäuser’s scholarly effort. The principal message of her book is the dismantling of the myth of a “clean” Wehrmacht—that is, a Wehrmacht supposedly untainted, unlike the SS formations, by acts of violence against the civilian population.
The very existence of such a myth seems inconceivable to someone who grew up in the Soviet Union. I was deeply shocked, for example, when a German friend of mine, a history student, condemned Russian partisans “who shot innocent young German men in the back,” because in her view only SS formations destroyed local civilians, whereas Wehrmacht soldiers were simply boys sent off to war. My friend was not a right-wing extremist. She had grown up in Bavaria and, not being a specialist in this subject, judged the war on the basis of the memory of the past that had been formed around her.
Unlike the GDR, where Soviet troops were regarded as liberators and the population of socialist Germany as anti-fascists, in West Germany Nazi crimes on the Eastern Front were pushed out of wartime memory. “The two most terrible and closely connected crimes of Nazism—the Holocaust and the military campaign on the Eastern Front—developed differently in war memory in the FRG and the GDR,” writes historian Christina Morina. “If in West Germany memories of Nazi crimes concentrated on the extermination of the Jews, then in the GDR official wartime memory was formed around Germany’s attack on the Soviet Union” [25].
Thus for many years the subject of crimes on the Eastern Front remained excluded from official memory in West Germany, something Morina attributes above all to the Cold War. In Cold War discourse the Soviet Union embodied the principal threat to the West—the threat of communism. A civilizing, or colonial, discourse was also activated: the struggle of civilized Western society against Eastern barbarians. This made possible the spread of the myth of the clean Wehrmacht, carefully cultivated by the West German “middle class” [26].
Only in the 1980s did the Federal Republic begin to speak openly about the “war of annihilation” (Vernichtungskrieg). Wolfram Wette’s article “Conquer, Destroy, Annihilate: The Repressed Burden of 1941. The Campaign against the Soviet Union Was a War of Plunder and Annihilation from the Very Beginning,” published in Die Zeit in 1987, opened the subject to discussion in the German press [27]. It was followed by several conferences and studies devoted to Nazi crimes on the Eastern Front, which helped firmly establish the term Vernichtungskrieg in German historiography [28].
As Elizabeth Heineman has shown, the subject of sexual violence was used in Cold War discourse to emphasize separation from the Soviet Union [29]. Mass rape was presented as revealing a mentality that seemed wild and alien to the modern European: an “Asiatic” mode of thought that reduced women to the status of the victor’s “deserved prize” was attributed to Soviet troops. Since the Soviet Army included representatives of Asian peoples, this myth, according to Heineman, appeared all the more convincing to Germans. Rape thus came to look like an Asiatic violation of European norms, while the retreat of German troops from Soviet territory simultaneously became an advance of “Asians” against the traditions and values of Western civilization. Raped women symbolized the suffering of an entire civilized people [30].
Attempts by the contemporary press to present the history of sexual violence as a newly discovered subject that finally makes it possible to see the “true” face of the Second World War are easily contradicted by earlier research. From the outset the history of rape was ideologically charged, but it was not silenced either immediately after Allied forces entered Germany or during the first months after the end of the war. As Atina Grossmann shows in detail, during the first months of life under occupation women spoke freely about the subject not only in diaries and memoirs but also openly among themselves—for example, while standing in line for water. Even before Soviet troops entered Berlin, city authorities had prepared additional places in maternity wards, and Nazi propaganda had warned women of the violence that awaited them. This propaganda depicted Soviet troops as merciless hordes of Genghis Khan who would destroy everything in their path. The image of the savage “Mongol,” reproduced on propaganda posters, was used by the Nazi authorities as a bogeyman to force the population to continue fighting even when the war was clearly lost [31].
As Atina Grossmann writes, Germany’s population had some awareness of crimes on the Eastern Front and knew, at least from rumors, that the behavior of the Wehrmacht and the SS in the Soviet Union had greatly exceeded the previously known limits of wartime brutality. People therefore expected revenge on a corresponding scale [32]. Nazi propaganda actively used Soviet wartime slogans such as “Take revenge!”, “Kill the German!”, or an article in Pravda dated 14 April 1945 to show the German population the horrors supposedly awaiting it under Soviet occupation. It is equally easy to imagine the effect such appeals had on Soviet soldiers who during the war had seen burned villages and murdered and tortured compatriots, including members of their own families. Memoir literature, and diaries written directly during the events in particular, contains many accounts by Soviet officers of the empty and terrified Germany they encountered and of acts of revenge committed by Soviet troops against the German population [33]. Prepared in advance by Nazi propaganda and then confronted with actual looting and violence, Germans became even more convinced of the myth of “Asiatic masses.” Yet the sight of German suffering and orders from Soviet commanders gradually weakened the Soviet troops’ thirst for revenge. “Germany’s grief, deserved grief, passed before my eyes, and I swore to myself not to harm the wife and child of my enemy,” the future famous poet David Samoilov wrote in his wartime diary [34].
Gradually, the German population learned to adapt to the occupation troops and to negotiate with them. Sexual relations between soldiers or officers and German women took different forms: outright violence, cohabitation for pragmatic reasons, and romantic attachments. V. N. Gelfand describes in his diary his courtship of a German girl. “The girl’s mother remained pleased with me,” he wrote. “And why not! On the altar of trust and goodwill from her relatives I had laid candy and butter, sausage, expensive German cigarettes. Half of these products would already be enough to give a man full grounds and the right to do whatever he pleased with the daughter before the mother’s eyes, and she would say nothing against it. For food today is worth more even than life, even the life of such a young and lovely sensual creature as the delicate beauty Margot” [35].
From the outset, sexual violence in Germany was recognized as a social and medical problem. Raped women received medical assistance and the opportunity to terminate unwanted pregnancies. Section 218 of the Nazi criminal code, which prohibited abortion, was in practice largely ignored from the moment Allied troops entered Germany, and in the Soviet sector it was officially suspended. According to Atina Grossmann, during the first months of occupation sexual violence was treated as one of the inevitable consequences of war, and the population adapted to the circumstances by developing survival strategies. The experience of rape was not considered shameful within the context of occupation, but later became a subject of silence out of fear of the reaction of men returning from the front [36].
Sexual violence committed by German troops against civilians in the Soviet Union was likewise not concealed and was discussed during the first period after liberation. Testimony by women who had witnessed rape was presented at the Nuremberg Trial. One of those testimonies states: “On an officer Hummer’s orders, soldiers took sixteen-year-old L. I. Mechnikova into the forest, where they raped her. Some time later other women who had also been taken into the forest saw boards on a tree to which Mechnikova’s body had been nailed. In front of the women, the Germans cut off her breast” [37]. Sexual violence was treated as part of the mass Nazi crimes in the Soviet Union and, as in Germany, became a “family problem” only after men returned from the war.
This mechanism is vividly shown in the film “Women’s Kingdom,” made in the Soviet Union in 1967. It is one of the rare examples of Soviet cinema in which rape occupies a central place in the plot [38]. At the beginning of the film a German soldier tries to rape a fifteen-year-old girl, Dunyasha. Nastya Petrenko throws herself “like a piece of meat” at the German soldier in order to save the girl from violence, because the girl would otherwise “surely hang herself.” Although the event becomes a personal tragedy for Nastya Petrenko, her personal “shame” is not a public shame within the “women’s kingdom.” She is able to live with the experience until her beloved Kostya Lubentsov learns about it. Only then does what she endured become “worse than death” to her, and she attempts suicide.
In the postwar period a patriarchal society was rebuilt, and in that context the sexual violence experienced by women in occupied territories became a problem for men. Women’s suffering functioned as a latent accusation against men who had failed to protect their homes: “You left us to the Germans as spoils,” says one heroine in “Women’s Kingdom.” The subject of sexual violence was pushed out of official discourse in the Soviet Union and became a marginal component of the suffering that war inflicts on the “ordinary person.”
In Germany during the 1950s rape likewise passed through a period of taboo, while retaining the ideological burden of the Nazi era. Mass rape, depicted as savage and uncivilized behavior, was used during the Cold War to contrast “civilized” Europe with the “Asiatic” Soviet Union. With the development of feminist studies in the 1960s and 1970s, the female victim was placed at the center of research into sexual violence. After the fall of the Berlin Wall in 1989, the theme of victimization—the German people as victims of the Third Reich—became still stronger in the German mass media. “In an emotional scenario of mass violence against the German population, the question of the political background of these events appears cynical in the face of the scale of suffering” [39]. According to Regina Mühlhäuser, this tendency carries the danger of removing from the German people responsibility for Nazi crimes by equating perpetrator and victim [40].
Notes
[1] Jaspers did not leave Germany during the war, although he was dismissed from the university and, being married to a Jewish woman, endangered his life by remaining in Nazi Germany. He emigrated to Switzerland during the Adenauer era, however, because he believed that reflection on “German guilt” was moving along a path not far removed from Nazism. For more detail see: Jaspers K., “Where Is the Federal Republic of Germany Going?” Moscow, 1969.