Jornal de Psicanálise "Homens homenageados usurpam os corpos de mulheres violadas, e a guerra não tem rosto de mulher: apenas corpos"



	Jornal de Psicanálise versão impressa ISSN 0103-5835 J. psicanal. vol.56 no.105 São Paulo jul./dez. 2023 Epub 26-Ago-2024

	Paulo Cesar Endo² ^²Psicanalista, pesquisador e professor livre-docente do Instituto de Psicologia. Coordenador do Grupo de Pesquisa em Direitos Humanos, Democracia e Memória do Instituto de Estudos Avançados da Universidade de São Paulo (IEA-USP). São Paulo

	Homens homenageados usurpam os corpos de mulheres violadas, e a guerra não tem rosto de mulher: apenas corpos

	Résumé Cet article examine les contradictions présentes dans les politiques mémorielles afin de se rapprocher de ce qui se passe également dans le champ des connaissances et des théories. La réflexion sera guidée par ma visite et mes recherches de terrain menées dans le parc de Treptower à Berlin, plus précisément le monument au soldat russe situé dans ce même parc. Je cherche à discuter de certaines hypothèses ou présupposés de la théorie psychanalytique, afin d’évoquer le doute et le travail dans lesquels nous sommes plongés aujourd’hui, contrairement à l’époque de Freud. Ma préoccupation porte sur l’inscription et la détermination d’hégémonies politiques laïques qui autorisent et/ou désautorisent les idéaux, les représentations de soi et la mémoire psychique des uns au détriment des autres, dont l’influence sur les mouvements inconscients est indéniable et qui, donc, sont souvent instrumentalement guidé par les politiques publiques et de masse.

	Ah, mais um livro sobre a guerra... Para quê? Já aconteceram milhares de guerras-pequenas e grandes, famosas e desconhecidas. E o que se escreveu sobre elas é ainda mais numeroso. Mas... foi escrito por homens e sobre homens, isso ficou claro na hora. Tudo o que sabemos da guerra conhecemos por uma “voz masculina”. Somos todos prisioneiros de representações e sensações “masculinas” da guerra... Das palavras “masculinas”. (^{Aleksievitch, 2016}, p. 12)

	Breve relato de viagem de pesquisa de campo (Berlim, maio de 2022) Em maio de 2015 estive em Berlim desenvolvendo parte das pesquisas sobre memoriais que realizo há muitos anos.^³ Nessa ocasião, em visita ao Topographie des Terreurs assisti à exposição permanente de fotos em displays espalhados pela sala de exposições. Entre a riqueza extraordinária da exposição desse lugar de memória ímpar na Alemanha, chamou-me a atenção a última foto exposta.



	Nela dois soldados russos do Exército Vermelho assediavam uma mulher alemã, após a ocupação russa no final da Segunda Guerra, quando a Alemanha nazista já se encontrava praticamente derrotada pelas tropas aliadas. A foto era apavorante. Dois homens armados e fardados assediando uma mulher sozinha, assustada e constrangida. Um deles puxava suas vestes, como se pudesse arrancá-las no meio da rua; o outro, cúmplice, com um sorriso de escárnio no rosto atestava que o que era terrível para a mulher para ambos era mais um momento de diversão lasciva. Eles estavam no meio da cidade, publicamente expostos. Ao redor, vazio e solidão, diante do assédio cometido pelas autoridades máximas recém-instauradas em Berlim: o vitorioso Exército Vermelho soviético. Enquanto a dupla de soldados investia sem mesuras contra a mulher, ao mesmo tempo, faziam chacota da vulnerabilidade absoluta e do medo exposto pela provável vítima diante do que poderia acontecer instantes depois, ou teria acontecido antes: o estupro de mais uma mulher alemã. Com um sorriso de escárnio no rosto e a certeza da permissão para fazerem tudo sem restrições, sem lei, sem vergonha, culpa e sem castração alguma no país recém-ocupado, esses soldados pareciam escolher como prêmio levar adiante a continuidade de atrocidades já cometidas pelos nazistas, vistas e vividas na guerra sanguinária prestes a terminar. Decidiram então celebrar a vitória não como homens, mas como animais. O palco escolhido: o corpo das mulheres que seriam então nas próximas semanas e meses, muitas vezes, invadidos por bichos. A mulher na foto, cujo rosto se esconde de dor, pavor e vergonha, e cujo nome não saberemos, se encolhia e se apequenava enrustida, como quem quisesse desaparecer entre as próprias vestes amarrotadas e sumir, quiçá livrando-se do inevitável. Essa fotografia me impressionou para sempre. Nos anos vindouros essa imagem não deixaria de perdurar em lembrança e em pensamento, e creio que reencontrá-la era uma das minhas vontades mais claras quando, no futuro, retornasse a Berlim. Para mim foi uma pista largada no chão que recolhi e guardei. Tudo o que ela mostrava e ocultava aludia à amplitude de uma devastação temporal maior, que eu ainda não sabia que existia, mas já se encontrava plenamente representada - e havia bastante tempo - em algum lugar da própria cidade de Berlim como monumento de contramemória, como vim a descobrir anos depois. Aos que decidiram ser vitoriosos e animais lhes foi concedido, como prêmio, a impunidade para cometer a perpetuação de atrocidades, premiação que eles não demoraram a usufruir. Os estupros em Berlim começariam horas após a entrada do Exército russo na cidade. Os grandes vencedores, quando tiveram a oportunidade, não hesitaram em tornar-se apenas nazistas. Uma vez afirmou Robert Fisk: “Gostando ou não, é assim que acaba a maior parte das guerras. É como se os pecados fossem apagados” (²⁰⁰⁷, p. 635). Tudo o que há de resignação nessa frase de Fisk responde, evidentemente, à sua própria experiência como um dos maiores repórteres de guerra conhecidos, porém, ela deixa implícito um senso quase religioso e expectante de que algo maior do que as guerras se impusesse para cobrar os pecados cometidos em nome delas. Ele sabia, nada existe que impeça o apagamento das vítimas esquecidas para que pecados sejam apagados. Essa foto única e determinante exibe com precisão estarrecedora as violações explícitas, sanguinárias, misóginas, criminosas e cruéis às quais foram expostas as mulheres alemãs pelos então vencedores da guerra, que teriam acabado de “livrar” a humanidade das atrocidades nazistas para cometerem as próprias. Seu caráter pungente, talvez o mesmo que me impressionou em minha primeira visita, seria destacado num livro publicado pelo Topographie des Terreurs em 2014 (^Steur, 2014), no qual a foto é reproduzida em página inteira, como uma das importantes imagens do livro. Esse não é um exemplo único ou isolado.^⁴ Países ocupados por outros exércitos sofreram problemas semelhantes durante a Segunda Guerra e, possivelmente, em todas as guerras. A permissão e impunidade do abuso não tornam a atrocidade menos atroz. A “valentia” dos vencedores, não raro, tem seu prêmio garantido: o corpo e o espírito de milhões de mulheres em diferentes países do mundo. O que torna, contudo, tudo mais nauseabundo são as justificativas. Não raro quem comete atos assim tem suas justificativas denegatórias. Justificativas - como “Estamos apenas cobrando o que os alemães fizeram na Rússia”, ou “Foi uma consequência da solidão, medo e privação a que foram submetidos os soldados em combate”, ou “Tudo era parte de uma necessária estratégia de guerra” - abundam, com poucas diferenças, nas falas de autoridades e dos próprios perpetradores. O direito do homem à sua vingança, o coitadismo masculino e a fatalidade inexorável da guerra fazem parte do mesmo complexo que autoriza (ou não desautoriza) violências, que sustenta a impunidade e invariavelmente acoberta perpetradores seguindo uma hegemonia consolidada, nesse caso, dos homens que entre si se compactam indiferentes e, consequentemente, contra o corpo e o espírito de mulheres. Nada pode estar acima da honra, da dor e do pensamento masculinos. A masculinidade deve permanecer incólume dentro de um mesmo sistema de assimetrias. Fora disso, a segregação, a violência e a crueldade são autorizadas, incentivadas e perpetuadas não importa contra quem, não importa onde. A assimetria é um sintoma para vencedores (ou derrotados) que adquire formas coletivas, comunitárias e institucionais e tende a se perpetuar como estratégia primeira para a instalação de hegemonias. O binarismo, portanto, sempre foi unarismo. Há dois para legitimar o um com base na negativação de um dos polos amparados pelo pensamento e o discurso dicotômico. Só assim é possível compreender que a anulação das mulheres, convertida em corpo violável, se torne apenas apanágio masculino para odiar, segregar, usar, festejar e destruir. Aqui cito Butler: O feminino, para usar uma catacrese, é domesticado e tornado ininteligível dentro de um falologocentrismo que se supõe autoconstituinte. Rechaçado, resta sobreviver como espaço de inscrição desse falologocentrismo, a superfície especular que recebe as marcas de um ato significante masculino apenas para devolver um reflexo (falso) e garantir a autossuficiência falologocêntrica sem fazer nenhuma contribuição própria. (²⁰²³, p. 77) Embora Butler reflita aqui sobre o domínio epistêmico, do qual outros domínios derivam, ela contribui simultaneamente para apontar que o falologocentrismo, o binarismo unário ou a centralidade masculina interagem com o que está fora dela por efeito de domesticação e hegemonia congênita. Isto é, o feminino pode - e por vezes deve - existir como lugar de inscrição de algo que o submete e o define como parte do contexto da afirmação da centralidade falocêntrica. Mas, além disso, o corpo e o psiquismo femininos devem se expor, ou se oferecer, como receptáculo da confirmação de uma ordem, cujo reflexo especular negativo do feminino não pode ser nada além de defeituoso, frágil, aquém e superficial. O reduto narcísico no qual as identidades masculinas sobram sobre as outras e outres faz perdurar como efeito, violências assumidas como sempiternas, banais ou inevitáveis. Lá onde o homem se eleva sobre outres é o mesmo lugar onde todas as outras são subalternizados genericamente e sem exceção. Não há meio-termo para a binariedade abusiva que a tudo contamina, bem antes que qualquer denúncia, reivindicação e oposição indignada se levante. Do mesmo modo que as guerras são tidas como inevitáveis, suas consequências, permissões e oportunidades também o são no contexto de um espetáculo masculino de aniquilação, destruição e afirmação do não se sabe o quê, num jogo infindável de estupidez e sangue. Sempre, as aniquiladas/es tiveram arrancada sua singularidade, antes de desaparecerem pela violência cruel-e “justa” - que não tem termo. Cito trecho de reportagem de Lucy Asch sobre os acontecimentos em Berlim após a ocupação russa, citando o diário de Vladimir Gelfand:^⁵ Uma das passagens mais reveladoras do diário de Gelfand é datada de 25 de abril, quando ele chegou a Berlim. Gelfand estava andando de bicicleta às margens do rio Spree, a primeira vez que andou de bicicleta, quando deparou com um grupo de mulheres alemãs carregando malas e trouxas. Em um alemão ruim, perguntou-lhes para onde estavam indo e por que haviam deixado suas casas. “Com horror em seus rostos, eles me contaram o que havia acontecido na primeira noite da chegada do Exército Vermelho”, escreve ele. “Eles cutucaram aqui”, explicou a linda garota alemã, levantando a saia, “a noite toda. Eles eram velhos, alguns estavam cobertos de espinhas e todos eles subiram em mim e cutucaram - nada menos que 20 homens”, ela explodiu em lágrimas. “Eles estupraram minha filha na minha frente”, acrescentou sua pobre mãe, “e ainda podem voltar e estuprá-la novamente.” Esse pensamento horrorizou a todas. “Fique aqui”, a garota de repente se jogou em cima de mim, “dorme comigo! Você pode fazer o que quiser comigo, mas só você!” (^Ash, 2015) Uma jovem mulher, que já fora violada por 20 soldados num contexto de total permissão a abusos, teria forças para se indignar e afirmar o banal desse absurdo? Ela e sua mãe teriam como continuar vivendo no país ocupado por estupradores? E teriam como sair? E para onde num país ocupado? E como imaginá-las continuando a viver como mulheres com a certeza de que serão sucessivamente atropeladas por carcaças de tanques e homens?^⁶ A imaginação parece soçobrar ante os extremos do fazer cruel que, por sua vez, cria contextos nos quais se confirmam o sem limites a que podem chegar masculinidades em escombros que, para se erguerem do chão, se apoiam sobre aquelas que violentam. Em 2022, retornei a Berlim, graças ao apoio recebido da fapesp, para dar continuidade às minhas pesquisas sobre memória, memoriais e arquivos de sonhos. Uma de minhas intenções, contudo, era perseguir os rastros daquela foto e aprofundar, no pouco tempo que tinha, o contexto berlinense em que ocorreu o maior estupro de brancas, cometido por brancos, da história. Estima-se que cerca de 2 milhões de mulheres foram violentadas durante a ocupação da Alemanha pelo Exército Vermelho em Berlim e em outras cidades menores da Alemanha.^⁷ Naquela ocasião montei um pequeno diagrama de pesquisa que incluía conversas com pesquisadoras alemãs, visitas a museus conhecidos e o retorno ao Topographie des Terreurs, passados sete anos de minha primeira visita. São imodestas as descobertas que acontecem quando estamos local e presencialmente nos lugares de investigação e pesquisa. Tudo depende de detalhes, sorte e alguma perspicácia e, por vezes, a consideração e atenção solitária de quem caminha por abismos, prestando atenção aos solavancos encontradas no próprio psiquismo que se nubla e se esclarece, enquanto descobre o ilimitado do terrível. Meu primeiro contato na finalização do contexto de pesquisa foi Martin Dammann.^⁸ Embora estivesse de viagem para a França na mesma semana, Martin gentilmente me cedeu muitas dicas e lamentou não estar em Berlim para acompanhar-me na visita ao Treptower Park, que era uma das razões principais de minha investigação. Ele me sugeriu retornar ao Topographie des Terreurs e visitar o acervo do Museu da História Alemã, a começar pela exposição permanente do museu. Segui suas sugestões. Entrei em contato com o diretor do Museu da História Alemã, que me informou de a exposição permanente do museu estar em obras, o que pude verificar quando fui ao museu, mas na ocasião não me foi sugerido nenhum outro caminho no acervo do museu que pudesse me auxiliar na aproximação específica desse tema. Dias depois, Martin me passaria um contato do staff do museu disposto a me ajudar. Mas, naquele momento, eu já estava em Varsóvia. Durante esses poucos dias em Berlim estive também com uma pesquisadora alemã da Universidade Humboldt. Nossa conversa parecia não alcançar o tema que eu visava, mesmo eu tendo sido muito explícito quanto àquilo sobre o que me interessava conversar com ela, sabendo de sua trajetória de pesquisadora alemã e feminista. Em algum momento de nossa conversa estranha, ela apenas disse: é possível que minha avó tenha sido estuprada, mas nunca falou sobre isso. Algum silêncio recobriu nossa conversa depois disso, e não pudemos avançar significativamente. Entre 1945 e 2023 quase 80 anos se passaram, mas não são abundantes os materiais sobre esses acontecimentos (^{Gerbhardt, 2017}), e, certamente, os testemunhos sobre esses fatos estão à beira da extinção, já que muitas das vítimas e sobreviventes ou decidiram jamais falar sobre a experiência ou já faleceram. Os poucos elementos que hoje existem são raridades. Para mim, a exibição desses traços semiapagados, opacos, ostensivos e impositivos é sempre matéria preciosa para um psicanalista deambulante. Encontrei num país, que prima exemplarmente pelos seus memoriais e museus da Shoah, um caminho nada retilíneo para encontrar informações sobre acontecimentos mundialmente conhecidos, mas ainda repletos de denegações, silêncios, ocultações e dolos em sucessivas gerações. Sabia que não teria condições de ir muito mais além, com as condições de tempo de pesquisa que tinha, e, de todo modo, meu tema de investigação mais amplo não era exatamente o estupro coletivo acontecido em Berlim no final da Segunda Guerra. Eu mesmo estava fazendo um desvio do meu tema principal que se completaria dias depois em Varsóvia. Ainda em Berlim me preparei então para visitar aquele que, em minha opinião, é um dos principais locais de contramemória no mundo: o monumento ao soldado russo no Treptower Park em Berlim. Minhas fantasias sobre esse monumento eram modestas em relação ao que iria encontrar. Imaginava um grande monumento de bronze com uma moldura ajardinada, posicionado num dos locais do imenso parque. Monumento que já havia visto em fotos exibidas na Internet. Mas o que encontrei foi uma inequívoca, terrível, gigantesca e autoritária homenagem, sem comedimentos, a um dos maiores grupos de estupradores do mundo, hoje mantida pelo dinheiro do povo alemão por intermédio da municipalidade de Berlim. A experiência que comove se perfaz em camadas. Não é uma homenagem distraída, largada em qualquer lugar no parque, são milhares de metros quadrados insistentes, perfazendo uma iconografia abusiva do soldado russo, que, no monumento central, carrega uma criança em seu braço esquerdo e uma espada abaixada em seu braço direito. O guerreiro vitorioso, generoso e estuprador que salva a Alemanha da devastação anticivilizatória nazista. Mais abusiva é a imagem quando lembramos que entre as pessoas violadas em Berlim estavam idosas e crianças, como as que o soldado carregava no braço parecendo salvá-la, elevando-a quase acima de si mesmo. Mas quem a salvaria do soldado que a carregava nos braços? Não sem motivo, esse monumento é, segundo Ash, denominado por alguns “monumento ao estuprador desconhecido” (^Ash, 2015).



	Antes de chegar ao monumento principal, passamos pelos 16 sarcófagos, onde estão enterrados os 5.000 mil soldados russos que morreram em combate contra o Exército nazista. Antes ainda, duas estátuas de bronze enormes recebem o visitante, ambas ajoelhadas na entrada do sarcófago. São soldados russos que homenageiam seus compatriotas mortos em combate e recebem o visitante de modo humilde e deferente.



	Uma estátua de mulher indica o caminho da grandiloquente homenagem aos homens. É uma mulher de joelhos, cabisbaixa, submissa e em prantos. Ela representa a mãe de todos os soldados em luto e presta homenagem a eles: a motherland. Ela agradece aos combatentes do Exército Vermelho (seus filhos) pela façanha e chora por eles. Mas a qual façanha a estátua feminina, concebida por homens, se refere? Por que pranteia? E a que faz deferência ou se submete?



	Um pesadelo se encena nesse espaço. Ele confunde e atenta contra os trabalhos difíceis da memória. Tudo planejado e encenado desde 1947, e preservado década após década pelos componentes que forjam a política internacional entre países e entre homens. Num país que, não sem contradições, prima pela qualidade de informações e documentação sobre o Holocausto, em nenhuma parte do parque encontra-se qualquer informação sobre as milhões de mulheres e crianças alemãs violentadas brutalmente na Alemanha, cujas vidas seriam devastadas durante e após a ocupação russa (^Ash, 2015). Em 2022, em plena Berlim, um convite explícito à submissão do pensamento, da história e dos testemunhos impossíveis das mulheres que não puderam e não quiseram falar. Um convite à desmemória. Os soldados mortos estavam a serviço de recobrir as mulheres mortificadas, e as mulheres violadas e caladas, a serviço de legitimar a justa homenagem aos combatentes e suas narrativas gloriosas, que abundaram e predominaram após a Segunda Guerra. A captura da palavra se exibiria como iconografia da morte e da mortificação, atuando também para legitimar crimes impunes e elevar os homens, machos, guerreiros, acima das atrocidades que cometem. As mulheres figuram ali como subservientes à versão dos homens e ao desejo dos homens de violentá-las. As mulheres são um imenso nada, para sempre indiferenciadas e desconhecidas. Há ali todo um traçado que exibe não apenas as razões da guerra que resultam na afirmação da masculinidade degradante, mas seus corolários que condenam a mulher ao silêncio e à resignação perpétua, a fim de não macular as glórias que ocorreram apesar delas, contra elas e sobre elas e que perduram em infinitas versões sobre a Segunda Guerra Mundial. Se a instrução dada por esse monumento pode ser compreendida como abusiva em si mesma, isso nos impele a pensar sobre o papel do negativo na ativação dos mecanismos de perpetuação de sociedades inteiras de abusadores. A exibição pública dessa contradição é denegatória, sem dúvida, mas a verdade é que poucos enxergarão ali mais do que um enorme parque de monumentos, belamente ajardinado, indicando que o pior já passou. Embora apenas os deliberadamente ignorantes não tenham informações sobre as práticas violadoras do Exército russo em países invadidos. O que ocorre hoje na Ucrânia, por exemplo, instala uma repetição atual previsível, mas impressionante: A promotora geral da Ucrânia Iryna Venediktova disse na terça que seu escritório tem coletado relatos de violência sexual cometida contra homens e mulheres de todas as idades, de crianças a pessoas mais velhas. (^{GrahamHarrison, 2022}; ^{Al Jazeera, 2022})^⁹ Mas lá, em Berlim, o soldado russo continua, indenemente, sendo homenageado. Os traços iconográficos e inconscientes do destino das mulheres podem ser vistos nas muitas imagens de mulheres nas lápides e na grandiloquente imagem da motherland ajoelhada, submissa e arrasada. Mothers e Land devastadas. As mulheres estão ali, mas como figuras agradecidas, amedrontadas e resignadas, e, ao final, quem narra essa história é Stalin. O que pode ser lido em todas as 16 enormes lápides adornadas com suas frases. Quem mais as mulheres elegeriam para representá-las, senão Josef Stalin? O (não)lugar para a memória das mulheres Em depoimento ao Opera Mundi Amelinha Teles (2018), mais uma vez, conta detalhes da natureza sexual das torturas durante sua prisão política pela oban. A violação sexual era uma prática autorizada, regular e política de Estado contra as mulheres presas durante o governo civil-militar iniciado em1964 no Brasil. Os fatos descritos por Amelinha não eram fatos isolados, nem desvios de comportamento desse ou daquele militar, desse ou daquele policial. Seus relatos revelam o endereçamento sexual das práticas de tortura no Brasil, elas acompanhavam e definiam a prática da tortura e a impunidade que beneficia os torturadores até hoje e indicam, com clareza, a tolerância social e política à continuidade dessas violações, crimes e abusos até hoje impunes no Brasil. Diferentemente do monumento grandiloquente ao soldado soviético em Berlim, a homenagem no Brasil é adornada com impunidade e o silêncio sobre esses crimes do passado, que também define e insufla a prática continuada de violência contra as mulheres brasileiras hoje.^¹⁰ E são as mulheres que precisam repetir infinitamente o que sofreram, as consequências desse sofrimento e os riscos que correm numa sociedade e num país inteiro que se negam explicitamente a ouvi-las, quando não atuam para calá-las. Não houve torturadores, nem ditadura, nem estupros cometidos por agentes do Estado no Brasil, então governado por militares. São as mulheres, exibindo seus corpos, seus espíritos machucados e seus testemunhos, que mantêm vivas as memórias das atrocidades e a tarefa da não erradicação dos atos de tortura e destruição cometidos por homens, que decidiram cometer violências contra as mulheres, porque elas são mulheres. A ditadura civil-militar no Brasil praticou a tortura feminicida e o femicídio despudoradamente.^¹¹ Não há homens torturadores punidos no Brasil, o que enseja, oportuniza e incentiva que monstruosidades façam campanhas políticas inteiras negando o golpe militar, seus crimes, atrocidades e covardias e cheguem ao poder pelo voto defendendo práticas ilegais e discricionárias. Desde já, fica claro que, no Brasil, as prisões em escala que passaram a ocorrer desde o dia 8 de janeiro de 2023 exibiram o fato de que a extrema direita é outro nome no país para hordas de violadores contumazes de direitos humanos e civis, pregadores de ódio a minorias e executores deliberados de práticas de racismo, sexismo e misoginia. Tudo isso sempre foi sabido, mas foram as prisões e processos decorrentes da tentativa de golpe do dia 8 de janeiro de 2023 que performaram também um espetáculo contra a impunidade de massa que prosperava no Brasil, à margem e contra os princípios da Constituição Federal de 1988. Vivemos quatro anos (2019-2022) numa atmosfera em que tudo era permitido, e as vozes contrárias pareciam roucas, inaudíveis e apagadas pela capacidade governamental de calá-las ou ser indiferente a elas. Os microfones da infâmia e da estupidez soaram muito alto, bem mais alto do que se supunha. O ataque ao pensamento, ao argumento e ao exercício do falar e ouvir criou imensa adesão, converteu-se em discurso transmissível e instruiu ações e afetos em toda parte, no seio de hordas que, hoje sabemos, chegam a milhões de pessoas. Esses assumidos violadores da Constituição de 1988 se reconheceram e se organizaram em torno da pregação de campanha do ex-presidente derrotado nas urnas em 2022, e hoje acusado de crimes de roubo, furto, apropriação indevida do patrimônio nacional. Foi ele que incitou e convenceu milhões a levarem vantagem em tudo, e sobretudo porque seriam acobertados. A mensagem eficaz, mas fragmentada, sempre foi “comprem suas armas e saqueiem quem e o que puderem”, e esse parecia ser o mote da campanha, enquanto o ex-presidente e sua família faziam sua própria pilhagem contra o Estado. Falsas promessas encantaram serpentes, hoje criadas e soltas pelo país. Mas o que tornava tudo implicitamente horrorizante é que isso se estendia à incitação a patrimonializar também o corpo dos vulneráveis, dos divergentes e dos não brancos e não homens. Por isso seu linguajar converte corpos em objetos purgados de sujeites, animaliza e prega contra elus a violência e a degradação: “Tu pesa o quê? Mais de sete arrobas, não é?” (^{Brasil 247, 2022}), disse o ex-presidente investigado para um homem negro. Ou sobre a morte de Dom Phillips e Bruno Araújo: “Pelo que tudo indica, se mataram os dois, espero que não, estão dentro d’água. Dentro d’água, pouca coisa vai sobrar. Peixe come. Não sei se tem piranha lá no Javari” (^Brasil, 2022). Sobre o estupro, dirigindo-se à então deputada federal Maria do Rosário: “Jamais vou estuprar você, porque você não merece” (^IstoÉ, 2014). E ainda sobre a busca dos mortos e desaparecidos políticos durante a ditadura, efeito do golpe de 1964: “Quem vai atrás de osso é cachorro” (^{Locomotiva, 2020}). O escárnio sempre foi sua estratégia discursiva para arrebanhar adeptos, convocando a massificação de desejos de morte, degradação e destruição de milhões de pessoas que deveriam ser segregadas, violentadas e mortas porque são desagradáveis a alguém, ocasionalmente no poder. Vivemos a ressurgência da tirania no Brasil.^¹² Brasileiras e brasileiros, até então acanhados, converteram-se em francos e aguerridos apoiadores do governo passado, e constituem hoje a massa capaz de agir, votar e defender práticas ilegais, criminosas e violentas para a satisfação de desejos e fantasias de devastação, até então, inconfessáveis. Na linguagem própria a esse grupo, basta uma frase para converter negros em animais; ativistas em comida para peixe, mulheres em candidatas e merecedoras de violência e escárnio e desaparecidos políticos em comida para cães. Essa metamorfose da estupidez alastrou-se no Brasil com impressionante consistência e rapidez, e poucos têm dúvidas de que devastariam o país, caso o resultado das últimas eleições presidenciais em 2022 fosse diferente do que foi. Nesse último período, o escárnio como arma política tornara-se ferramenta de desmantelamento discursivo de pontos de partida comuns, infensos ao propósito da violência. O desprezo explícito contra grupos e pessoas calou ou obscureceu discursos sobre a defesa da diversidade, dos direitos e as lutas pela igualdade, que foram diariamente ridicularizados em aparições públicas do ex-presidente. É o mesmo escárnio patente nos rostos dos soldados estupradores do Exército Vermelho em Berlim em 1945, estampado na imagem na qual os risos dos soldados indicam que seria impossível convencê-los a não violentar aquela mulher sozinha, totalmente exposta, vulnerabilizada e assediada publicamente. Militares e covardes armados, numa cidade ocupada por pessoas vulneráveis e derrotadas, verão nisso sempre uma oportunidade. Escarnecer é dissuadir radicalmente do apelo à palavra, ao argumento e à razão, pleiteando autorização para abusos vindouros. Esses eram os desejos escamoteados que um novo golpe no Brasil realizaria. Soldados e milícias soltas por toda parte, sem qualquer regulação, controle ou vergonha. O merecimento então revela os detalhes sórdidos de psiquismos adoecidos. Os soldados merecem estuprar, porque, afinal, são vencedores. As mulheres merecem (ou não) serem estupradas, porque, afinal, tornar-se um mero objeto masculino deveria ser sempre uma ambição, um privilégio e um… merecimento. Aqui se conflagra então o apanágio da covardia e a suposição do desejo de degradação. Ou seja, supor e impor o desejo da mulher de ser degradada atenua, disfarça e vela a pusilanimidade dos covardes, ao mesmo tempo em que mantém intacta a injunção de que o desejo da mulher deve sempre estar a reboque do desejo do macho. Essa é a autoficção dos autosupostos “vencedores” que se alimentam do próprio fígado para, ao final, se afirmarem homens acima dos humanos. São perigosos no convívio com diferentes e põem, de muitas maneiras, pessoas em risco. Evitar a chegada desses não humanos ao poder é hoje a maior prioridade e urgência nas lutas políticas planetárias. Nesse massacre ao corpo, ao rosto e à alma da mulher, a convicção de meios e modos de viver matando se consagram, mas também a própria noção que engendra a vicissitude traumática é posta em relevo. Territórios do traumático são aqueles nos quais algum sujeite resiste, ante o desejo de aniquilá-le. Elu subiste como trauma, fragmento e/ou pesadelo, mas refuta, ainda que penosamente, a convicção daquelas que desejam impossibilitar os acontecimentos que suas vidas representam. Então, podemos indicar aqui, explicitamente e sem mesuras, que a questão sobre a assunção da produção de contextos de experiências traumáticos é uma estratégia de poder de governos, partidos e grupos e reside na valorização abusiva da centralidade do falo, como princípio e fim. Para a psicanálise examinar criticamente o diagrama potente do complexo de Édipo e suas vicissitudes, sob essa perspectiva, torna-se uma tarefa das mais urgentes, assim como recusar-se a fazê-lo, ser indiferente em nome de uma outra operação de salvamento da psicanálise, poderá avizinhar psicanalistas e suas instituições a cúmplices e sUSPeitas do que hoje se nomeia como eliminação de corpos e epistemes (^{Malfrán, Geni & Lago, 2021}).^¹³ Máscaras identitárias de poder e violência como sérios problemas para a teoria e a clínica psicanalítica A constituição do sujeite psicanalítico ou em psicanálise é um assunto caro e importante. Nesse debate abre-se uma fenda, inaugurada por Freud, sobre a indeterminação do sujeite no próprio processo de fazer-se sujeite. O caso do pequeno Hans revela muitas das oscilações na investigação, apurada e atenta, que Freud faz da sexualidade de uma criança de 5 anos e seu pavor de cavalos. As oscilações de Hans quanto a sentir-se menina, menino, os dois ou nenhum aparecem como traços de uma luta que se trava no campo da sexualidade e no corpo sexual da criança, e é uma batalha de gênero. Mas não se esgota aí, como logo notaremos na descrição do caso feita pelo pai de Hans e pelo próprio Freud. Observa então Freud sobre Hans: “A mamãe, ele acredita, tem um faz pipi ‘como de um cavalo’” (^1909/2015, p. 241). A (im) potência da mãe será explicada pelo faz pipi que ela não tem, porque o que ela tem foi secularmente negado, degradado, desvalorizado e transformado em mero receptáculo daqueles que têm um o faz pipi. Por que a vagina não pode ser fálica? Hans estava assolado por um ambiente heteronormativo parental, no qual se inclui o próprio Freud, evidentemente. A poligamia, homossexualidade, bigamia de Hans manifestam-se de diferentes modos, ressaltados pelos dois homens que o acompanham, porém, não se concebe nesse estudo a possibilidade de uma sexualidade trans na exploração empreendida pelo pequeno Hans. Mais de 100 anos passados, contudo, o que era muito difícil para Freud não o é para nós. Vivemos o privilégio de pensar hoje o impensável no passado, restituindo o que fundou a própria psicanálise como prática e pensamento à margem de si mesma, de sua institucionalidade e de seus eventuais pontos de certeza. Duvidar do que se diz sobre si é o que Freud legou para o trabalho clínico e para a metapsicologia, mesmo quando falhou e fracassou. Trabalhar por uma psicanálise atenta, engajada e criativa não é mais tarefa de Freud, mas é nossa. Em Hans, tudo pode acontecer no complexo de tensões em que se define o alvo da pulsão, mas a indecidibilidade, a ambiguidade, o in between determinariam o sofrimento neurótico e dificuldades psíquicas para o pequeno. Isso é verdade quando ouvimos o caso e a análise de Freud. Parece não haver lugar para indefinições, ainda que qualquer definição possa ser, potencialmente, possível. Se um espaço para a apresentação dessas tensões é explicitamente aberto por Freud, também é verdade que a contraforça exercida pelos adultos que estão em torno de Hans e que sobre ele têm inegável poder assimétrico jamais é pensada como inscrição psíquica e sobredeterminação, naquilo que produzirá em Hans a fobia de cavalos. A fobia da castração, a fobia do pai, a fobia de ter de ser algo que não deseja e ainda ignora, a fobia do imenso faz-pipi do cavalo. O medo de Hans não é apenas da perda do órgão (o faz pipi), que já sente como emblema de poder, força e obrigação desde sempre, mas de ser punido por não representar o que lhe impõe uma dívida impagável pela mimetização do narcisismo parental (ser um menino), por mais que esforços não faltem na criança em busca dessa mesmidade psíquica, que insiste como promessa e que jamais é inteiramente abandonada pelos pais nem por Hans. Por vezes, lendo o caso, temos a impressão de vermos uma ilha polimorfa cercada de heteronormatividade por todos os lados (Freud e seu discípulo, o pai de Hans). Não é simples introduzir a complexa dinâmica de poderes que se exercem nas interacões entre adultos e crianças, e talvez ^{Ferenczi (1992)} tenha sido o primeiro a mencionar isso explicitamente. Sobredeterminações narcísicas parentais têm papel de gênese e condenação psíquica e, portanto, reconhecê-las interpretativamente é abrir uma fenda de pensamento outro na função de decalque dessas mesmas sobrederminações. Sabemos que essa outridade do pensamento que também pervade o psiquismo é condição para que uma análise aconteça e seja possível, porém, ela deve cuidar de sua própria instalação de outras heteronomias às quais o psiquismo adere na situação transferencial. Essa adesão não raro é devida a vícios da forma, que poderíamos supor vícios do corpo, vícios de representação do corpo herdados e cujos obstáculos impõem saberes e deveres que induzem à experiência psíquica cativa. “Somos todos prisioneiros de representações e sensações ‘masculinas’ da guerra... Das palavras ‘masculinas’” (^{Aleksievitch, 2016}, p. 12). A imagem inconsciente do corpo (^Dolto, 1992) sobredetermina a experiência sexual como experiência de gênero. Mas as imposições colonizadoras ao corpo e ao psiquismo são inúmeras, e o processo de apropriação da condição de ser corpo é custoso, como sabemos. Um citação de Dolto pode nos ajudar a prosseguir: A imagem dinâmica (do corpo) corresponde ao “desejo de ser” e de perseverar em um advir. Este desejo, enquanto fundamentalmente abalado pela falta, está sempre aberto pelo desconhecido. A imagem dinâmica não tem, portanto, representação que lhe seja própria, ela é a tensão da intenção: sua representação seria a palavra “desejo”, conjugada com um verbo ativo, participante e presente no sujeito, na medida em que encarna o verbo ir, no sentido de indo-desejando ... A imagem dinâmica expressa em cada um de nós o Sendo, chamando o Advir: o sujeito no direito de desejar, eu gostaria de dizer “em desejância”. (^Dolto, 1992, pp. 44-45) Muitas são as consequências possíveis dessa afirmação. Aqui interessa indicar que a imagem/representação inconsciente do corpo próprio tem efeito de movimento (dinâmica) e se perturba diante da estagnação. Sofre imobilizado e sem o dinamismo próprio do que constitui o desejo enquanto devir. Não precisamos indicar o quanto o corpo psíquico das mulheres, e da comunidade lgbtqiap+, sofre com a imobilidade que lhe é imposta e exigida. Trans pode ser lido também como moving on e, certamente, em desejância. Mas o sempre aberto e o desconhecido são possibilidades ensejadas por corpos não masculinos, que sempre esbarram na impossibilidade tóxica dos homens imbecilizados por seus próprios paradigmas. Nos estertores de tudo que é feito para manter determinados corpos e psiquismos cativos, há sempre a evidência do exercício de uma economia de gozo que se estende, até capitalizar o que seria sofrimento alheio, convertendo-o em formas de gozo próprio, definindo por essa via os caminhos do desejo sexual socialmente aceito, capturado e padronizado. No imenso “fora disso tudo” são lutas, resistências, novos modos de pensar, dizer, fazer e performar e a instauração do novo, que sempre supõe o declínio de formas de agir e pensar que hoje, certamente, em muitos lugares e situações, agonizam à beira de sua própria crueldade autoafirmativa, positivada, binária e heteronormativa. Estamos em revisão desses traços no próprio pensamento e na clínica psicanalítica, que depende muito e sempre do diálogo com esse “fora” vaginal. Contra essa agonia, perpetradores instauram e preparam mais guerras, nas quais os homens ainda podem ser destituídos de humanidade, para continuarem a ser apenas inumanos. Por essa via, intentam pôr tudo abaixo, e de algum modo, e por causa disso, tudo está, sempre, apenas começando. ³ Trata-se da pesquisa sobre memória, memoriais e o futuro das democracias, apoiada desde 2016 pela fapesp e o cnpq, com diferentes formas de auxílio, e pelo Ministério da Ciência e Tecnologia da Polônia. Essa pesquisa incluiu nove países (Brasil, Alemanha, Colômbia, Argentina, Chile, Polônia, África do Sul, Angola, Japão) e doze cidades nos respectivos países. ⁴ De forma quase esquemática, o artigo de E. J. ^Wood (2018) procura organizar as distintas formas de permissão ao estupro em situações de conflito e grupos armados ligados oficialmente, ou não, às forças de segurança dos estados. Wood considera que a permissão ao estupro se insere em contextos de autorização, semiautorização ou desautorização distintos e indica que o modo de organização desses grupos ou as autorizações implícitas possibilitam que não estupradores se tornem estupradores ocasionais ou encontrem em si, com prazer, o estuprador oculto. Cito: “Por exemplo, de acordo com um estudo de combatentes desmobilizados no leste da República Democrática do Congo (rdc), 44 por cento concordaram ‘um pouco’ ou fortemente que pode ser satisfatório prejudicar os outros, 40 por cento acharam difícil parar quando começaram a bater em alguém e 8 por cento, que atacar os outros era sexualmente excitante. Portanto, a participação pode acabar endogenamente a mudar as preferências de modo que os combatentes passem a preferir a violência que antes abominavam”. (^Wood, 2018, p. 7). O livro de Iris ^Chang (2011), contudo, parece evidenciar o sem limite dos homens em se desumanizarem. Lê-lo, tentar enxergar as fotos nele reproduzidas, tentar reproduzir trechos e exemplos instala a certeza do irreparável e o retrato excelso e fiel dos extremos a que pode chegar a cultura heteronormativa exercida, de modo absoluto e ilimitado, durante as guerras e, em particular, ao longo da ocupação japonesa em Nanking a partir de 1937. Impossível saber o preço pago por Chang ao legar esse livro, que será único por muito tempo. Por vezes, desisti de citar trechos aqui, por exaustão do que acabara de ler e sem a menor sustentação psíquica para prosseguir com aquilo demoradamente. Mais do que vontade de esquecer, desejo de que aquilo jamais tivesse sido vivido por alguém, como se lendo eu tentasse acordar de um pesadelo. ⁵ Vladimir Gelfand era soldado do Exército Vermelho durante a ocupação russa da Alemanha. Escreveu um diário, apesar da proibição de soldados escreverem diários à época. Suas anotações foram publicadas em russo e em seguida muito criticadas por macular a honra do glorioso Exército Vermelho. O diário em russo e excertos em inglês podem ser encontrados em ^{Gelfand, 2023}. ⁶ Sei dos riscos em contribuir para perpetuar uma visão parcial sobre os estupros cometidos na Segunda Guerra, e nas guerras em geral, como se fossem exclusividade do Exército russo. Obviamente não é essa a intenção aqui. Mas em nome da imparcialidade, e suposta proteção a um grupo específico de homens, não é possível abandonar o exame em profundidade de certos aspectos inerentes aos abusos de memória flagrantes, cometidos em nome da honra masculina, independentemente de quem os comete e autoriza. Aqui se trata mais de destacar um exemplo entre muitos, objeto de minhas pesquisas específicas, do que afirmar uma tipificação qualquer, aliás, próprias às narrativas de guerra assentadas no binarismo amigo-inimigo/bom-mau/bandidos-mocinhos. Creio que, sem exceção, todas as autoras/ es da bibliografia consultada no processo de escrita do presente artigo não resguardam nenhuma ingenuidade a esse respeito. ⁷ Esse número é incerto. Pesquisas distintas falam em números diferentes. ^{Gerbhardt (2017)}, por exemplo, considera ao menos 860.000 vítimas (mulheres, jovens garotas, mas também homens e garotos) das forças aliadas e membros das forças de ocupação. Ela inclui russos, americanos, franceses, belgas, britânicos, checos e sérvios como perpetradores. Há muitos interessa, contudo, destacar os soldados russos como estupradores da guerra, com a finalidade de ocultar todos os outros. Soldados russos estupram, americanos distribuem doces foi a propaganda que prosperou. ⁸ Martin me foi indicado pelo amigo Márcio Seligmann-Silva, a quem, mais uma vez, agradeço. Martin Dammann é artista e pesquisador alemão. Ele tem profundo trabalho de pesquisa com imagens de soldados da Wehrmacht e sobre o monumento ao soldado soviético no Treptower Park em Berlim (^{Dammann, 2010}). ⁹ Ukraine’s prosecutor general Iryna Venediktova said on Tuesday that her office had collected reports of sexual violence by Russian troops against men and women of all ages, from children to elderly people (Tradução livre do autor). ¹⁰ Em 2022 o Brasil bate o recorde da série histórica perfazendo o índice de uma mulher morta apenas por ser mulher a cada seis horas no país. Sobre os últimos índices de feminicídio no Brasil, ver Velasco, Grandin, Pinhoni & Faria, ²⁰²³. Atualmente o Brasil ocupa o quinto lugar entre os países que mais cometem femicídio no mundo. ¹¹ Sobre a diferenciação conceitual entre femicídio e feminicídio, recomendo ^{Pasinato & Ávila, 2023}. ¹² Sobre isso, remeto o leitor ao meu artigo “A ressurgência da tirania como elemento originário da política” (^Endo, 2011), no qual desenvolvo longamente esse fato político com base na releitura de Totem e tabu, de Sigmund Freud, e Homo sacer: o poder soberano e avida nua I, de Giorgio Agamben. ¹³ Esse é um assunto longo para outra ocasião. Referências Aleksievitch, S. (2016). A guerra não tem rosto de mulher. Companhia das Letras. [ Links ] Al Jazeera (2022). UN finds Russian ‘pattern of rape’ and other abuses in Ukraine. Aljazeera [site]. 19 out. <https://www.aljazeera.com> [ Links ] Ash, L. (2015). The rape of Berlin. BBC News. 1 mai. 2015. <https://www.bbc.com> [ Links ] Brasil, F. M. (2022). Sob Bolsonaro, “bandido bom é bandido morto” ganha nova versão. Notícias Uol [site], 15 jun. <https://noticias.uol.com> [ Links ] Brasil 247 (2022). Relembre outras vezes que Bolsonaro fez falas racistas. Brasil 247 [site], 12 mai. <https://www.brasil247.com> [ Links ] Butler, J. (2023). Corpos que importam: os limites discursivos do sexo (V. Daminelli & D. Françoli, Trads.). n-1/Crocodilo. [ Links ] Chang, I. (2011). The rape of Nanking: the forgotten holocaust of WWII. Basic Books. [ Links ] Dammann, M. (2010). Soldier studies: cross-dressing in der Wehrmacht. Hatje Cantz. [ Links ] Dolto, F. (1992). A imagem inconsciente do corpo. Perspectiva. [ Links ] Endo, P. C. (2011). A ressurgência da tirania como elemento originário da política: diálogos entre Sigmund Freud e Giorgio Agamben. In G. M. Ramos & N. V. A. Leite (Orgs.), Entreato: o poético e o analítico (Vol. 1, pp. 491-501). Mercado de Letras. [ Links ] Ferenczi, S. (1992). Confusão de línguas entre os adultos e a criança. In S. Ferenczi, Obras completas. Sandor Ferenczi - Psicanálise IV (Á. Cabral, Trad.). WMF Martins Fontes. [ Links ] Fisk, R. (2007). A grande guerra pela civilização: a conquista do Oriente Médio (S. Dolinsky, Trad.). Planeta do Brasil. [ Links ] Freud, S. (2015). Análise da fobia de um garoto de 5 anos [o pequeno Hans]. In S. Freud, Obras completas (P. C. de Souza, Trad., Vol. 8). Companhia das Letras. (Trabalho original publicado em 1909) [ Links ] Freud, S. (2023). O pequeno Hans: análise da fobia de um menino de 5 anos. (R. Zwick, Trad.; P. Endo & E. Sousa, Ensaio bibliog.). L&PM. (Trabalho original publicado em 1909) [ Links ] Gerbhardt, M. (2017). The rape of German women at the end of the Second World War (N. Somers, Trad.). Polity Press. [ Links ] Gelfand, V. (2023). Vladimir Gelfand. Diary, letters 1946-1983 [site]. <http://gelfand.de/en/> [ Links ] Graham-Harrison, E. (2022). Men and boys among alleged rape victims of Russian soldiers in Ukraine. The Guardian, 3 mai. <https://www.theguardian.com> [ Links ] IstoÉ (2014). “Não estupro porque você não merece”, diz Bolsonaro a Maria do Rosário. RevistaIstoÉ [canal do YouTube], 9 dez. <https://www.youtube.com> (Fato ocorrido em 2003) [ Links ] Locomotiva da História (2020). Bolsonaro e sua fala asquerosa: “Quem procura osso é cachorro”. Locomotiva da História [canal do YouTube], 26 nov. <https://www.youtube.com> [ Links ] Malfrán, Y. I. M; Geni, N. & Lago, M. C. S. (2021). Epistemicídio e necropolíticas trans: considerações decoloniais sobre cenas cinematográficas latino-americanas. Epistemologias do Sul, 5(2), 92-113. [ Links ] Pasinato, W. & Ávila, T. P. (2023). Criminalization of femicide in Latin America: challenges of legal conceptualization. Current Sociology, 71(1), 60-77. [ Links ] Steur, C. (Org.) (2014). Topographie de terreurs: Germany 1945: the last months of the war. Conradcitydruck. [ Links ] Teles, A. (2014). Amelinha Teles relata as torturas praticadas pelos homens do coronel Ustra, “herói” de Bolsonaro. Opera Mundi [canal do YouTube], dez. <https://www.youtube.com> [ Links ] Velasco, C.; Grandin, F.; Pinhoni, M. & Faria,V. (2023). Brasil bate recorde de feminicídios em 2022, com uma mulher morta a cada 6 horas. G1 [site], 8 mar. <https://g1.globo.com> [ Links ] Wood, E. J. (2018). Rape as a practice of war: toward a typology of political violence. Politics and Society, 00(0), 1-25. [ Links ] Recebido: 04 de Setembro de 2023; Aceito: 05 de Setembro de 2023 ¹ Pretendo acentuar a justaposição entre corpos e corpses (em inglês), como um sendo decorrência do outro. Ser apenas corpo é ser potencialmente cadáver, jogar com essas duas palavras com o uso de parênteses possibilita destacar essa simultaneidade

	Av. Dr. Cardoso de Melo. 1450 - 9° andar - Vila Olímpia 04548-005 São Paulo - SP - Brasil


	Publicação deInstituto de Psicanalise da Sociedade Brasileira de Psicanalise de Sao Paulo versão impressa ISSN 0103-5835 Missão O Jornal de Psicanálise tem como objetivo publicar trabalhos que possam contribuir para a formação do psicanalista. Concebe a formação de forma ampla, tratando não apenas do conhecimento específico da psicanálise, mas das diferentes produções culturais que contribuem para sustentar a reflexão sobre o homem no mundo contemporâneo. Assim, sua linha editorial procura atender às diferentes concepções teóricas e técnicas da psicanálise contemporânea, bem como colocar em relevo a articulação da psicanálise com outros campos das ciências humanas.

Бразилия / португальский

В этом пространстве разыгрывается настоящий кошмар, который запутывает и подрывает сложную работу памяти. Всё было спланировано и срежиссировано с 1947 года, и с тех пор десятилетиями сохранялось компонентами, формирующими международную политику между странами и людьми. В стране, которая, несмотря на противоречия, является образцом по качеству информации и документации о Холокосте, в берлинском парке нет ни одного упоминания о миллионах немецких женщин и детей, жестоко изнасилованных в Германии во время и после советской оккупации (Ash, 2015).

В 2022 году в самом центре Берлина возникает явное приглашение подчинить мысль, историю и невозможные свидетельства женщин, которые не могли и не хотели говорить — приглашение к беспамятству.

Погибшие солдаты прикрывали убитых женщин, а изнасилованные и замолчавшие женщины служили легитимацией справедливого почитания участников боевых действий и их славных историй, доминировавших после Второй мировой войны.

Взятие слова предстаёт как иконография смерти и умерщвления, узаконивающая безнаказанные преступления и возвышающая мужчин-воинов над их злодеяниями. Женщины предстали как подчинённые мужской воле и желанию их насиловать — необъятное небытие, вечно недифференцированное и неизвестное.

В парке есть целый макет, демонстрирующий не только причины войны, породившей унизительную мужественность, но и её следствия — обречённость женщин на молчание и вечную покорность, чтобы не запятнать славу, которая возникла вопреки им, против них и о них, и которая сохраняется в бесконечных версиях Второй мировой войны. Этот памятник — оскорбление само по себе, заставляющее задуматься о роли негатива в механизмах увековечивания общества оскорбителей.

Публичное демонстрирование этого противоречия порочит, но правда в том, что большинство увидит лишь красиво оформленные памятники — символы того, что худшее позади. Хотя лишь умышленно невежественные люди игнорируют, что российская армия нарушает порядок в захваченных странах. То, что происходит сейчас в Украине, предвещает повторение ситуации:

Генеральный прокурор Украины Ирина Венедиктова во вторник заявила, что ведомство собирает сообщения о сексуальном насилии россиян в отношении мужчин и женщин всех возрастов — от детей до пожилых. (GrahamHarrison, 2022; Al Jazeera, 2022).⁹

Однако в Берлине русского солдата продолжают неоспоримо чтить. Иконографические и бессознательные следы женской судьбы видны в многочисленных изображениях женщин на надгробиях и в грандиозном образе коленопреклонённой, покорной и опустошённой Родины. Мать и Земля опустошены. Женщины присутствуют как благодарные, испуганные и покорные фигуры — и в конце концов именно Сталин рассказывает эту историю. Это написано на всех 16 огромных надгробиях, украшенных его фразами. Кого ещё, кроме Иосифа Сталина, женщины могли бы избрать своим представителем?

(Не)место для женской памяти

В своём заявлении для Opera Mundi Амелинья Телес (2018) подробно рассказывает о сексуальных пытках, которым подвергалась в тюрьме Обана во время военного режима в Бразилии, начавшегося в 1964 году. Сексуальное насилие было разрешённой и регулярной государственной практикой в отношении женщин-заключённых. Эти события не были единичными случаями или отклонениями — они отражают системную практику пыток и безнаказанность, которая до сих пор выгодна мучителям. Социальная и политическая терпимость к таким преступлениям продолжается и сегодня.

В отличие от грандиозного памятника советскому солдату в Берлине, памятник в Бразилии пронизан молчанием и безнаказанностью — что вдохновляет продолжающееся насилие в отношении бразильских женщин.¹⁰

Женщины вынуждены бесконечно повторять свои страдания, последствия и риски, с которыми сталкиваются в обществе, которое их не слушает и пытается заставить молчать. Во время военного режима в Бразилии не было ни мучителей, ни изнасилований как исключения — была системная практика феминицидных пыток и убийств.¹¹

Мучители остаются безнаказанными, что даёт простор для политических кампаний ультраправых, отрицающих преступления диктатуры и защищающих незаконные практики.

Недавние массовые аресты в январе 2023 года выявили, что ультраправые — это группировка, пропагандирующая расизм, сексизм и женоненавистничество, являющаяся угрозой для прав человека и меньшинств.

Всё это всегда было известно, но именно аресты и судебные процессы, последовавшие за попыткой переворота 8 января 2023 года, стали настоящим спектаклем против массовой безнаказанности, которая процветала в Бразилии вопреки принципам Федеральной конституции 1988 года.

Четыре года (2019–2022) мы жили в атмосфере, где всё было позволено, а голоса противников звучали хрипло, были почти неслышны и стерты благодаря умению властей заставлять их замолчать или безразлично игнорировать. Микрофоны позора и глупости звучали громче, чем можно было предположить. Атака на мысль, умение говорить и слушать породила мощную приверженность, которая стала массовым дискурсом, руководящим действиями миллионов людей.

Эти предполагаемые нарушители Конституции 1988 года организовались вокруг предвыборной проповеди бывшего президента, проигравшего выборы 2022 года и теперь обвиняемого в преступлениях, связанных с кражами и незаконным присвоением национального имущества. Он подстрекал миллионы воспользоваться вседозволенностью, потому что, по его словам, им ничего не будет. Его скрытое, но чёткое послание звучало: «Покупайте оружие и грабьте, кого и что хотите». Таков был девиз кампании, пока он и его семья занимались разграблением государства. Ложные обещания околдовали толпу, которая теперь распространяется по всей стране.

Однако самым ужасным было то, что это распространялось на подстрекательство к патримониализации тел уязвимых — небелых и немужчин. Язык этих властителей превращает тела в объекты, лишённые субъектности, зверит их и проповедует насилие и деградацию:

«Сколько ты весишь? Больше семи арробасов, да?» — сказал бывший президент чернокожему мужчине. (Brasil 247, 2022)
Или о гибели Дома Филлипса и Бруно Араужу: «Если их убили, то они в воде. Там рыбы съедят их. Не знаю, водятся ли в Хавари пираньи». (Brasil, 2022)
Об изнасиловании, обращаясь к федеральному депутату Марии ду Розариу: «Я никогда не буду тебя насиловать, ты этого не заслуживаешь». (IstoÉ, 2014)
О поисках политических мертвецов и исчезнувших во время диктатуры: «Кто ищет кости, тот — собака». (Locomotiva, 2020)

Насмешки всегда были их дискурсивной стратегией завоевания последователей, вызывая массовое желание смерти, деградации и уничтожения миллионов людей, которые по каким-то причинам неугодны власти. Мы переживаем возрождение тирании в Бразилии.¹² Бразильцы, долгое время застенчивые, теперь открыто поддерживают прошлое правительство и составляют массу, способную голосовать и оправдывать преступные и насильственные действия ради удовлетворения разрушительных желаний.

В языке этой группы достаточно одного предложения, чтобы превратить чернокожих в животных, активистов — в корм для рыб, женщин — в объекты насилия и насмешек, а политически исчезнувших — в собак. Эта метаморфоза глупости распространяется с поразительной скоростью и мало кто сомневается, что она опустошит страну, если исход президентских выборов 2022 года изменится.

В последние годы насмешка как политическое оружие стала инструментом разрушения общих ценностей и принципов. Явное презрение к группам людей заглушало и исказило речи о защите прав и равенства, которые ежедневно высмеивались в публичных выступлениях бывшего президента.

Та же насмешка читается на лицах советских солдат, совершавших изнасилования в Берлине в 1945 году — их смех отражает непоколебимую уверенность в безнаказанности и неизбежности дальнейшего насилия. Военные и вооружённые преступники, пришедшие в город, наполненный уязвимыми и побеждёнными, всегда находят повод для новых злодеяний. Насмешка становится отказом от диалога, разума и справедливости, призывом к продолжению насилия. Именно такие скрытые желания должен был исполнить новый переворот в Бразилии. Солдаты и ополченцы бесконтрольно разгуливают по стране, без страха и ответственности.

«Сколько ты весишь? Больше семи арробасов, верно?» — так, согласно Brasil 247 (2022), бывший президент, находящийся под следствием, обратился к чернокожему мужчине. О гибели Дома Филлипса и Бруно Араужу прозвучали слова: «Судя по всему, если их обоих убили, а я надеюсь, что нет, то они в воде. В воде мало что останется. Рыбы едят. Я не знаю, водятся ли в Хавари пираньи» (Brasil, 2022). Об изнасиловании, обращаясь к тогдашнему федеральному депутату Марии ду Розариу, было сказано: «Я никогда не буду тебя насиловать, потому что ты этого не заслуживаешь» (IstoÉ, 2014). О поисках политических мертвецов и исчезнувших во время диктатуры, последствиях переворота 1964 года прозвучало: «Кто ищет кости, тот собака» (Locomotiva, 2020).

Насмешки всегда служили их стратегией в речи для завоевания последователей, пробуждая массовое желание смерти, деградации и уничтожения миллионов, которых следует отделить, изнасиловать и убить — просто потому, что они неугодны временному властвующему кругу. Мы наблюдаем возрождение тирании в Бразилии.¹² Те бразильцы, которые прежде были застенчивы, сегодня превратились в яростных сторонников прошлого режима и представляют собой массовое движение, способное действовать, голосовать и защищать незаконные, преступные и насильственные действия, удовлетворяя свои разрушительные желания и фантазии, до сих пор скрытые лишь от немногих.

В языке этой группы одно предложение способно превратить чернокожих в животных, активистов — в корм для рыб, женщин — в кандидаток на насилие и насмешки, а политически исчезнувших — в корм для собак. Эта метаморфоза безумия распространяется по Бразилии с удивительной скоростью и последовательностью, и мало кто сомневается, что она опустошит страну, если результаты последних президентских выборов 2022 года будут отменены.

В недавний период насмешка как политическое оружие превратилась в инструмент дискурсивного разрушения общественных ценностей, неприемлемых для насилия. Явное презрение к отдельным группам и людям заглушало или затушевывало призывы к защите многообразия, прав и равенства, которые ежедневно высмеивались в публичных выступлениях бывшего президента.

Заслуженность раскрывает гнусные подробности больной психики. Солдаты заслуживают совершать изнасилования, потому что, в конце концов, они победители.Женщины «заслуживают» (или не заслуживают) того, чтобы их насиловали, потому что, в конечном итоге, быть просто объектом мужчины всегда преподносится как амбиция, привилегия и… заслуга.

Именно здесь сходятся удел трусости и предположение о стремлении к деградации. Иными словами, принятие и навязывание женщине желания быть униженной ослабляет, маскирует и вуалирует трусость трусов, одновременно сохраняя неприкосновенным предписание о том, что желание женщины всегда должно совпадать с желанием мужчины.

Это — автофантастика самозваных «победителей», питающихся собственной печенью, чтобы утверждать, что они выше остальных. Они опасны в общении с теми, кто отличается от них, и во многих отношениях ставят этих людей под угрозу. Предотвращение прихода к власти таких нелюдей сегодня является высочайшим приоритетом и неотложной задачей в глобальной политической борьбе.

В этой резне женских тел, лиц и душ закрепляется убеждённость в том, что убийство — это способ и средство существовать, а также подчеркивается само понятие, порождающее травматическую изменчивость. Территория травматического — это пространство, где субъект сопротивляется желанию уничтожить его. Он существует как травма, фрагмент или кошмар, но опровергает, пусть и болезненно, те убеждения, которые хотят стереть события, представляющие его жизнь.

Таким образом, можно прямо и недвусмысленно заявить, что допущение производства травматических контекстов опыта — это стратегия власти правительств, партий и групп, выражающаяся в оскорбительной валоризации центрального положения фаллоса как начала и конца.

Для психоанализа критическим становится переосмысление мощной диаграммы Эдипова комплекса и его трансформаций с этой точки зрения, поскольку отказ от этого и безразличие во имя очередной операции по спасению психоанализа могут превратить психоаналитиков и их институты в соучастников того, что сегодня известно как уничтожение тел и человеческих жизней. (^{Malfrán,
Geni & Lago, 2021}).^¹³

Идентичные маски власти и насилия как серьезные проблемы для психоаналитической теории и практики

Конституирование психоаналитического субъекта или субъекта в психоанализе — важная и дорогостоящая тема. В этих дебатах проявляется раскол, заложенный Фрейдом, связанный с неопределённостью субъекта в самом процессе становления субъектом. Случай с маленьким Гансом демонстрирует многочисленные колебания в чутком и внимательном исследовании Фрейдом сексуальности пятилетнего ребёнка и его страха перед лошадьми.

Колебания Ганса в восприятии себя — то девочкой, то мальчиком, то одновременно тем и другим, то ни тем, ни другим — выглядят как следы внутренней борьбы, разворачивающейся в сфере сексуальности и в сексуальном теле ребёнка. Это борьба полов. Однако на этом дело не заканчивается, как вскоре станет ясно из описания случая, приведённого отцом Ганса и самим Фрейдом. Фрейд отмечает о Гансе: «Мама, по его мнению, писает „как лошадь“» (1909/2015, стр. 241). Потенция матери объясняется отсутствием у неё пениса, поскольку то, что у неё есть, было секулярно отринуто, деградировано, обесценено и превращено в простое вместилище для тех, у кого пенис имеется. Почему вагина не может быть фаллической?

Ганс страдал от гетеронормативного родительского окружения, включая самого Фрейда. В его поведении проявляются полигамия, гомосексуальность и двоеженство, что подчёркивается присутствием двух мужчин, сопровождавших ребёнка, однако в данном исследовании не рассматривается возможность транссексуальности. Спустя более 100 лет то, что было трудно для Фрейда, для нас становится доступным.

Сегодня мы обладаем привилегией размышлять о том, что было немыслимо в прошлом, восстанавливая то, что заложило психоанализ как практику и теорию — на периферии самой институциональности и возможных точек опоры. Сомнение в том, что субъект говорит о себе, — именно это Фрейд завещал клинической практике и метапсихологии, даже признавая собственные неудачи. Работа над внимательным, вовлечённым и творческим психоанализом — это уже не задача Фрейда, а наша.

В комплексе напряжений, в котором определяется цель влечения, у Ганса может происходить всё что угодно, но именно неопределённость, двусмысленность и промежуточность будут определять невротические страдания и психические трудности ребёнка.

Это видно и при внимательном чтении дела и анализа Фрейда. Кажется, что здесь нет места для неясности, хотя любое определение потенциально возможно. Если Фрейд и открывает пространство для проявления этих напряжений, то верно и то, что противодействие, оказываемое взрослыми, обладающими асимметричной властью над Гансом, не рассматривается как психическая надпись или переопределение, которое породит его фобию лошадей.

Фобия кастрации, фобия отца, страх необходимости стать тем, кем он не хочет быть и чего ещё не знает, страх огромного леденца лошади — это не просто страх потерять орган, символизирующий власть и обязательство, но и страх быть наказанным за то, что он не соответствует ожиданиям родительского нарциссизма — быть мальчиком. Ребёнок стремится к психической одинаковости, которая выступает обещанием и от которой ни родители, ни он сам не отказываются полностью. Иногда создаётся впечатление, что мы видим полиморфный остров, окружённый со всех сторон гетеронормативностью (Фрейдом и отцом Ганса).

Сложную динамику власти во взаимодействии взрослых и детей нелегко представить, и, возможно, Ференци (1992) был первым, кто прямо указал на это. Родительские нарциссические сверхдетерминации играют ключевую роль в формировании психики и её осуждении, и признать их интерпретативно — значит открыть трещину в мышлении другого, являющегося носителем этих сверхдетерминаций.

Мы знаем, что инаковость мышления, пронизывающая психику, — условие для успешного анализа, однако он должен учитывать и иные гетерономии, к которым психика примыкает в трансцендентальной ситуации. Эта приверженность часто обусловлена пороками формы, которые, предположительно, связаны с пороками тела и его репрезентации — унаследованными препятствиями, накладывающими на знания и обязанности ограничения, ведущие к пленению психического опыта. «Мы все пленники „мужских“ репрезентаций и ощущений войны… „мужских“ слов». (^{Aлексиевич,
2016}, стр. 12).

Бессознательный образ тела (^Dolto,
1992) переопределяет сексуальный опыт как гендерный. Но существует бесчисленное множество колониальных навязываний телу и психике, а процесс присвоения состояния быть телом, как мы знаем, дорогого стоит. Цитата из Дольто может помочь нам продолжить:

Динамичный образ тела соответствует «желанию быть» и упорству, направленному в будущее. Это желание, изначально сотрясаемое отсутствием, всегда открыто неизвестному. Поэтому динамичный образ не имеет фиксированной репрезентации — он существует как напряжение намерения. Его репрезентацией можно считать слово «желание», связанное с активным глаголом, который участвует в субъекте и присутствует в нём, поскольку воплощает процесс идти — в смысле идти-желать.

Динамичный образ выражает Бытие, присущее каждому из нас, вызывая Адвира: субъекта, обладающего правом желать. Я бы хотел назвать это состоянием «в желательности».. (^Dolto,
1992, стр. 44-45)

Это утверждение влечет за собой множество важных последствий. Следует подчеркнуть, что бессознательный образ или репрезентация собственного тела обладает динамическим эффектом движения и страдает от стагнации. Он испытывает страдание от обездвиженности и утраты динамизма, который составляет желание как процесс становления. Нет нужды особо подчеркивать, насколько сильно психика женщин и сообществ ЛГБТКиАП+ страдает от навязанных им ограничений неподвижности и отсутствия свободы движения. Транссексуальность также может быть прочитана как движение вперед, как выражение желания. Однако всегда остается открытым и неизвестным вопрос возможностей для немужских тел, которые постоянно сталкиваются с токсичной невозможностью мужчин, ограниченных собственными парадигмами.

Несмотря на все усилия по удержанию определённых тел и психик в плену, остаются свидетельства применения экономики наслаждения, которая опирается на использование страдания других, трансформируя его в формы собственного удовольствия. Это определяет пути социально приемлемого, запечатленного и стандартизированного сексуального желания. За пределами этого огромного пространства происходят борьба и сопротивление, формируются новые способы мышления, речи, действия и исполнения, а также устанавливается новое, что неизбежно предполагает отказ от существующих методов и мышления, которые во многих местах и ситуациях сегодня находятся на грани своей самоутверждающей, позитивизированной, бинарной и гетеронормативной жестокости. Мы пересматриваем эти особенности в собственном мышлении и в психоаналитической практике, которая во многом зависит от диалога с этим вагинальным «снаружи».

Против этой агонии преступники разворачивают и готовят новые войны, в которых мужчины продолжают быть лишенными человечности, оставаясь лишь бесчеловечными существами. Таким образом, они стремятся свести всё к нулю, и поэтому всё всегда только начинается.

Jornal de Psicanálise

Print ISSN 0103-5835 · J. psicanal. vol. 56 no. 105, São Paulo, July/December 2023 · ePub August 26, 2024

Paulo Cesar Endo²
Psychoanalyst, researcher, and associate professor at the Institute of Psychology. Coordinator of the Human Rights, Democracy and Memory Research Group at the Institute of Advanced Studies of the University of São Paulo (IEA-USP), São Paulo.

Honored men usurp the bodies of raped women, and war has no woman’s face: only bodies

Abstract

This article examines contradictions present in politics of memory in order to approach what also occurs in the field of knowledge and theory. The reflection is guided by my visit and field research in Treptower Park in Berlin, more specifically by the monument to the Russian soldier located there. I seek to discuss certain hypotheses or presuppositions of psychoanalytic theory so as to evoke the doubt and work in which we are immersed today, unlike in Freud’s time. My concern is with the inscription and determination of secular political hegemonies that authorize and/or disauthorize the ideals, self-representations, and psychic memory of some at the expense of others. Their influence on unconscious movements is undeniable and they are therefore often instrumentally guided by public and mass policies.

Ah, another book about war... What for? Thousands of wars have already happened — small and large, famous and unknown. And what has been written about them is even more numerous. But... it was written by men and about men; that became clear immediately. Everything we know about war we know through a “male voice.” We are all prisoners of “male” representations and sensations of war... of “male” words. (Aleksievitch, 2016, p. 12)

Brief report on a field-research trip (Berlin, May 2022)

In May 2015 I was in Berlin carrying out part of the research on memorials that I have pursued for many years.³ On that occasion, during a visit to the Topography of Terror, I viewed the permanent exhibition of photographs displayed throughout the exhibition room. Amid the extraordinary richness of that unique site of memory in Germany, the final photograph on display caught my attention.

It showed two Russian Red Army soldiers harassing a German woman after the Russian occupation at the end of the Second World War, when Nazi Germany had already been virtually defeated by the Allied troops.

The photograph was terrifying: two armed, uniformed men harassing a lone woman who was frightened and constrained. One pulled at her clothes as if he could tear them off in the middle of the street; the other, his accomplice, wore a mocking smile that showed that what was terrible for the woman was, for both men, another moment of lascivious amusement. They were in the middle of the city, publicly exposed. Around them there was emptiness and solitude in the face of harassment committed by the newly installed highest authorities in Berlin: the victorious Soviet Red Army.

While the two soldiers pressed themselves without restraint upon the woman, they simultaneously mocked the absolute vulnerability and visible fear of the likely victim before what might happen moments later, or might already have happened: the rape of yet another German woman.

With mocking smiles and the certainty that they had permission to do anything without restraint, law, shame, guilt, or any castration in the newly occupied country, these soldiers seemed to choose as their reward the continuation of atrocities already committed by the Nazis and seen and lived through in the bloody war that was about to end. They decided to celebrate victory not as men but as animals. Their chosen stage was the bodies of women who, in the following weeks and months, would repeatedly be invaded by beasts.

The woman in the photograph, her face hidden by pain, terror, and shame, and whose name we will never know, shrank into herself as though she wished to disappear into her own crumpled clothes and vanish, perhaps escaping the inevitable. That photograph marked me forever.

In the years that followed, the image persisted in memory and thought. I believe that finding it again was one of my clearest wishes when I eventually returned to Berlin. For me it was a clue left on the ground that I picked up and kept. Everything it showed and concealed pointed to a larger temporal devastation whose existence I did not yet know, but which had long been fully represented somewhere in Berlin itself as a monument of counter-memory, as I discovered years later.

Those who decided to be victors and animals were granted, as a prize, impunity to perpetuate atrocities, and they did not take long to use that prize. Rapes in Berlin began within hours of the Russian Army’s entry into the city. When they had the opportunity, the great victors did not hesitate to become simply Nazis themselves.

Robert Fisk once wrote: “Like it or not, that is how most wars end. It is as if the sins were erased” (2007, p. 635). All the resignation contained in Fisk’s sentence clearly comes from his own experience as one of the best-known war reporters. Yet it also implies an almost religious expectation that something greater than wars might arise to call to account the sins committed in their name. He knew that nothing exists to prevent forgotten victims from being erased so that sins can be erased.

This single, decisive photograph displays with astonishing precision the explicit, bloody, misogynistic, criminal, and cruel violations to which German women were subjected by the then victors of the war, who had supposedly just “freed” humanity from Nazi atrocities only to commit atrocities of their own. Its disturbing character — perhaps the same thing that impressed me during my first visit — was highlighted in a book published by the Topography of Terror in 2014 (Steur, 2014), where the photograph is reproduced full-page as one of the book’s important images.

This is not a unique or isolated example.⁴ Countries occupied by other armies experienced similar problems during the Second World War and, possibly, during every war. Permission and impunity for abuse do not make the atrocity less atrocious. The “valor” of victors often has a guaranteed prize: the bodies and spirits of millions of women in different countries. What makes the matter even more nauseating, however, are the justifications. Perpetrators frequently have disavowing justifications: “We are only collecting what the Germans did in Russia”; “It was a consequence of the loneliness, fear, and deprivation to which soldiers in combat were subjected”; or “It was all part of a necessary strategy of war.” With minor variations, such explanations abound in the words of authorities and perpetrators themselves.

Men’s claimed right to vengeance, male self-pity, and the supposedly inexorable fatality of war belong to the same complex that authorizes — or fails to disauthorize — violence, sustains impunity, and invariably shelters perpetrators under a consolidated hegemony: in this case, men who make a compact among themselves, indifferent to and consequently against women’s bodies and spirits. Nothing may stand above male honor, pain, and thought. Masculinity must remain intact within the same system of asymmetries. Outside that system, segregation, violence, and cruelty are authorized, encouraged, and perpetuated regardless of against whom or where. Asymmetry is a symptom for victors — or defeated men — that assumes collective, communal, and institutional forms and tends to perpetuate itself as the primary strategy for installing hegemonies.

Binarism, therefore, has always been unarism. There are two in order to legitimize the one through the negation of one of the poles supported by dichotomous thought and discourse. Only in this way can we understand how the nullification of women, transformed into violable bodies, becomes a male prerogative for hating, segregating, using, celebrating, and destroying.

Here I quote Butler:

The feminine, to use a catachresis, is domesticated and made unintelligible within a phallogocentrism that presumes itself to be self-constituting. Rejected, it survives as the space of inscription of that phallogocentrism, the specular surface that receives the marks of a masculine signifying act only to return a (false) reflection and guarantee phallogocentric self-sufficiency without making any contribution of its own. (2023, p. 77)

Although Butler is reflecting here on the epistemic domain, from which other domains derive, she simultaneously helps show that phallogocentrism, unary binarism, or masculine centrality interacts with what lies outside it through domestication and congenital hegemony. The feminine may — and at times must — exist as the place of inscription of something that subjugates it and defines it as part of the context in which phallocentric centrality affirms itself.

Moreover, female body and psyche must expose or offer themselves as the receptacle that confirms an order in which the negative mirror image of the feminine can be nothing other than defective, fragile, insufficient, and superficial. The narcissistic enclave in which masculine identities outweigh others perpetuates violence treated as eternal, banal, or inevitable. The place where man is raised above others is the same place where every other person is generically subordinated, without exception. There is no middle ground in an abusive binarity that contaminates everything long before denunciation, demand, or indignant opposition can arise.

Just as wars are treated as inevitable, their consequences, permissions, and opportunities are treated in the same way within a male spectacle of annihilation, destruction, and assertion of no one quite knows what, in an endless game of stupidity and blood. Those annihilated have always had their singularity stripped away before disappearing under cruel — and “just” — violence that has no end.

Lucy Ash’s report on events in Berlin after the Russian occupation quotes the diary of Vladimir Gelfand:⁵

One of the most revealing passages in Gelfand’s diary is dated April 25, when he reached Berlin. Gelfand was riding a bicycle along the banks of the Spree — the first time he had ridden a bicycle — when he came upon a group of German women carrying suitcases and bundles. In poor German he asked where they were going and why they had left their homes. “With horror on their faces, they told me what had happened on the first night of the Red Army’s arrival,” he writes. “They poked here,” the beautiful German girl explained, lifting her skirt, “all night long. They were old, some were covered in pimples, and all of them climbed on me and poked — no fewer than twenty men,” she burst into tears. “They raped my daughter in front of me,” added her poor mother, “and they can come back and rape her again.” The thought horrified them all. “Stay here,” the girl suddenly threw herself at me, “sleep with me! You can do whatever you want with me, but only you!” (Ash, 2015)

Would a young woman who had already been violated by twenty soldiers in a context of complete permission for abuse have the strength to be indignant and affirm how absurd this supposedly banal situation was? Could she and her mother continue living in a country occupied by rapists? Could they leave? And where could they go in an occupied country? How can one imagine them continuing to live as women with the certainty that they would successively be run over by the carcasses of tanks and men?⁶

Imagination seems to founder before the extremes of cruel action, which in turn creates contexts confirming the absence of limits to which masculinities reduced to rubble may go when, in order to rise from the ground, they support themselves on those whom they violate.

In 2022 I returned to Berlin, thanks to support from FAPESP, to continue my research on memory, memorials, and dream archives. One of my intentions, however, was to follow the traces of that photograph and, in the little time I had, to deepen my understanding of the Berlin context in which what the author calls the largest rape of white women by white men in history took place. It has been estimated that around two million women were raped during the Red Army’s occupation of Germany, in Berlin and in other German cities.⁷

At that time I drew up a small research diagram that included conversations with German researchers, visits to well-known museums, and a return to the Topography of Terror seven years after my first visit.

The discoveries that occur when we are physically present at sites of investigation and research are immodest. Everything depends on details, luck, and some perceptiveness, and sometimes on the solitary consideration and attention of someone walking along abysses, noticing jolts in one’s own psyche as it clouds and clears while discovering the boundlessness of the terrible.

My first contact while finalizing the research context was Martin Dammann.⁸ Although he was traveling to France that same week, Martin kindly gave me many suggestions and regretted that he was not in Berlin to accompany me to Treptower Park, one of the principal reasons for my investigation. He suggested that I return to the Topography of Terror and visit the German Historical Museum’s collection, beginning with its permanent exhibition.

I followed his suggestions. I contacted the director of the German Historical Museum, who informed me that the permanent exhibition was undergoing renovation, which I confirmed when I went there. At that time, however, no other path through the museum’s holdings was suggested that could help me approach this specific subject. Days later Martin gave me the contact of a staff member willing to help, but by then I was already in Warsaw.

During those few days in Berlin I also met a German researcher from Humboldt University. Our conversation seemed unable to reach the subject I was pursuing even though I had been very explicit about what I wanted to discuss, knowing her trajectory as a German and feminist researcher. At one point in our strange conversation she merely said: it is possible that my grandmother was raped, but she never spoke about it. A certain silence covered our conversation after that, and we could not advance significantly.

Between 1945 and 2023 almost eighty years passed, but materials on these events are not abundant (Gerbhardt, 2017), and testimony is certainly approaching extinction because many victims and survivors either decided never to speak about the experience or have already died. The few elements that exist today are rarities.

For me, displaying these half-erased, opaque, ostentatious, and imposing traces is always precious material for a wandering psychoanalyst. In a country exemplary for its memorials and museums of the Shoah, I found a path that was anything but straight toward information about events known worldwide yet still filled, generation after generation, with disavowals, silences, concealments, and frauds.

I knew I would not be able to go much further in the limited research time I had and, in any case, my broader subject was not exactly the mass rape that occurred in Berlin at the end of the Second World War. I myself was making a detour from my principal topic, which would be completed days later in Warsaw.

Still in Berlin, I therefore prepared to visit what, in my opinion, is one of the principal sites of counter-memory in the world: the monument to the Russian soldier in Treptower Park.

My fantasies about this monument were modest compared with what I found. I imagined a large bronze monument framed by gardens somewhere in the immense park, a monument I had already seen in photographs on the Internet.

What I found, however, was an unmistakable, terrible, gigantic, authoritarian tribute, without restraint, to what the author describes as one of the largest groups of rapists in the world, today maintained with German public money through the municipality of Berlin.

The experience moves through layers. This is not a distracted tribute dropped somewhere in a park. It is thousands of insistent square meters forming an abusive iconography of the Russian soldier, who in the central monument carries a child in his left arm and a lowered sword in his right. The victorious, generous, and raping warrior saves Germany from Nazi anti-civilizational devastation.

The image becomes even more abusive when we remember that among those violated in Berlin were elderly women and children like the child the soldier carries as if saving her, lifting her almost above himself. But who would save her from the soldier carrying her? Not without reason, according to Ash, the monument is called by some the “monument to the unknown rapist” (Ash, 2015).

Before reaching the principal monument, one passes sixteen sarcophagi where 5,000 Russian soldiers who died fighting the Nazi Army are buried. Before them, two enormous bronze statues receive the visitor, both kneeling at the entrance to the sarcophagus area. They are Russian soldiers honoring compatriots killed in combat and receiving the visitor humbly and deferentially.

A statue of a woman points the way toward the grandiose tribute to men. She is kneeling, head bowed, submissive, and weeping. She represents the mother of all soldiers in mourning and pays tribute to them: the Motherland. She thanks the Red Army combatants — her sons — for their feat and mourns them. But to what feat does this female statue, conceived by men, refer? Why does she mourn? To what does she defer or submit?

A nightmare is staged in this space. It confuses and assaults the difficult work of memory. Everything was planned and staged from 1947 onward and preserved decade after decade by the components that forge international politics between countries and between men. In a country that, not without contradictions, excels in the quality of information and documentation concerning the Holocaust, nowhere in the park is there information about the millions of German women and children brutally violated in Germany, whose lives were devastated during and after the Russian occupation (Ash, 2015).

In 2022, in the middle of Berlin, there is an explicit invitation to the submission of thought, history, and the impossible testimony of women who could not and did not wish to speak: an invitation to unmemory.

The dead soldiers were made to cover over the mortified women, and the violated and silenced women were made to legitimize the just tribute to combatants and their glorious narratives, narratives that abounded and predominated after the Second World War.

The capture of speech displays itself as an iconography of death and mortification, also acting to legitimize unpunished crimes and elevate male warriors above the atrocities they commit. Women figure there as subservient to men’s version and to men’s desire to violate them. Women are an immense nothing, forever undifferentiated and unknown.

There is an entire layout that displays not only the reasons for war that result in the affirmation of degrading masculinity but also its corollaries, which condemn women to silence and perpetual resignation so as not to stain the glories that occurred despite them, against them, and upon them, and that persist in endless versions of the Second World War. If the instruction given by this monument can itself be understood as abusive, that compels us to think about the role of the negative in activating mechanisms by which entire societies of abusers perpetuate themselves.

The public display of this contradiction is undoubtedly disavowing, but the truth is that few will see there more than a huge, beautifully landscaped park of monuments indicating that the worst is over. Yet only the deliberately ignorant lack information about violating practices by Russian forces in invaded countries. What is happening today in Ukraine, for example, produces a predictable but striking contemporary repetition:

Ukraine’s prosecutor general Iryna Venediktova said on Tuesday that her office had collected reports of sexual violence by Russian troops against men and women of all ages, from children to elderly people. (Graham-Harrison, 2022; Al Jazeera, 2022)⁹

But there in Berlin the Russian soldier continues to be honored unharmed. Iconographic and unconscious traces of women’s fate can be seen in the many images of women on the memorial slabs and in the grandiose image of the kneeling, submissive, devastated Motherland: mothers and land devastated.

Women are there, but as grateful, frightened, and resigned figures, while in the end Stalin is the one who narrates the story, in words readable on all sixteen immense memorial slabs adorned with his sentences. Whom else would women choose to represent them, if not Josef Stalin?

The (non-)place for women’s memory

In testimony to Opera Mundi, Amelinha Teles once again recounts details of the sexual nature of torture during her political imprisonment by OBAN. Sexual violation was an authorized, regular practice and a policy of the state against imprisoned women under the civil-military government that began in Brazil in 1964. The acts described by Amelinha were not isolated incidents or behavioral deviations by this or that soldier or police officer. Her accounts reveal the sexual targeting of torture practices in Brazil: they accompanied and defined torture itself, together with the impunity that benefits torturers to this day, and they clearly indicate social and political tolerance for the continuation of violations, crimes, and abuses that remain unpunished in Brazil.

Unlike the grandiose monument to the Soviet soldier in Berlin, the tribute in Brazil is adorned with impunity and silence surrounding crimes of the past, a silence that also defines and fuels continuing violence against Brazilian women today.¹⁰

And it is women who must endlessly repeat what they suffered, the consequences of that suffering, and the risks they face in a society and an entire country that explicitly refuse to hear them, when they are not actively silencing them. The denial says that there were no torturers, no dictatorship, no rapes committed by state agents in a Brazil then ruled by the military. It is women, displaying their bodies, wounded spirits, and testimony, who keep the memory of atrocities alive and sustain the task of preventing the erasure of acts of torture and destruction committed by men who chose violence against women because they were women. Brazil’s civil-military dictatorship shamelessly practiced feminicidal torture and femicide.¹¹

No male torturers are punished in Brazil. This creates opportunities and incentives for monstrosities to build entire political campaigns denying the military coup, its crimes, atrocities, and cowardice and to reach power by vote while defending illegal and arbitrary practices.

From this standpoint, the mass arrests that began after January 8, 2023 displayed, in the author’s formulation, how Brazil’s far right had become another name for hordes of habitual violators of human and civil rights, preachers of hatred against minorities, and deliberate practitioners of racism, sexism, and misogyny.

All of this had long been known, but arrests and proceedings following the attempted coup of January 8, 2023 also staged a spectacle against the mass impunity that had flourished in Brazil outside and against the principles of the 1988 Federal Constitution.

For four years, from 2019 to 2022, we lived in an atmosphere in which everything was permitted and dissenting voices seemed hoarse, inaudible, and erased by the government’s ability to silence them or remain indifferent to them. The microphones of infamy and stupidity sounded very loudly, far louder than had been supposed. The assault on thought, argument, and the exercise of speaking and listening won enormous adherence, became transmissible discourse, and instructed actions and affects everywhere among hordes that we now know number in the millions.

These avowed violators of the 1988 Constitution recognized and organized themselves around the campaign preaching of the former president defeated at the polls in 2022 and, in the text, accused of theft, misappropriation, and improper appropriation of national property. He incited and persuaded millions to take advantage of everything, above all because they would be protected. The effective but fragmented message, the author writes, was always: “buy your guns and loot whomever and whatever you can,” while the former president and his family carried out their own pillage against the state. False promises charmed serpents now bred and released across the country.

What made all this implicitly horrifying was that it extended to an incitement to turn into property the bodies of the vulnerable, dissenters, non-white people, and non-men. The language converts bodies into objects purged of subjects, animalizes them, and preaches violence and degradation against them:

“What do you weigh? More than seven arrobas, right?” (Brasil 247, 2022), the former president under investigation said to a Black man. On the deaths of Dom Phillips and Bruno Araújo: “Everything indicates that if they killed the two of them — I hope not — they are in the water. In the water, little will be left. Fish eat. I don’t know whether there are piranhas there in the Javari” (Brasil, 2022). On rape, addressing then federal deputy Maria do Rosário: “I would never rape you, because you don’t deserve it” (IstoÉ, 2014). And on the search for political prisoners killed and disappeared under the dictatorship produced by the 1964 coup: “Who goes looking for bones is a dog” (Locomotiva, 2020).

Mockery was always his discursive strategy for gathering followers, calling forth the massification of desires for the death, degradation, and destruction of millions of people who were to be segregated, violated, and killed because they displeased someone who happened to be in power. We lived through what the author calls the resurgence of tyranny in Brazil.¹²

Brazilian women and men who had until then been restrained became open and combative supporters of the previous government and today constitute a mass capable of acting, voting, and defending illegal, criminal, and violent practices in satisfaction of desires and fantasies of devastation that had previously been unspeakable.

In the language proper to this group, a single sentence is enough to turn Black people into animals; activists into fish food; women into candidates who supposedly deserve violence and mockery; and the politically disappeared into dog food. This metamorphosis of stupidity spread through Brazil with striking consistency and speed, and few doubt, the author says, that they would devastate the country had the result of the 2022 presidential election been different.

During this recent period, mockery as a political weapon became a tool for dismantling common discursive starting points resistant to violence. Explicit contempt toward groups and individuals silenced or obscured discourse in defense of diversity, rights, and struggles for equality, which were ridiculed daily in public appearances by the former president.

It is the same mockery visible on the faces of the Red Army soldiers harassing a woman in Berlin in 1945, in the image where their laughter suggests that it would be impossible to persuade them not to violate the lone woman, publicly exposed, vulnerable, and harassed. Armed soldiers and cowards in a city occupied by vulnerable and defeated people will always see opportunity in this. To mock is to radically dissuade any appeal to speech, argument, or reason, while claiming authorization for future abuses. These, in the author’s reading, were the concealed desires that another coup in Brazil would fulfill: soldiers and militias loose everywhere, without regulation, control, or shame.

The language of “deserving” then reveals the sordid details of sick psyches. Soldiers deserve to rape because they are victors. Women deserve — or do not deserve — to be raped because, after all, becoming a mere male object is supposed always to be an ambition, privilege, and... something to deserve.

Here the prerogative of cowardice and the supposition of a desire for degradation come together. Supposing and imposing a woman’s desire to be degraded softens, disguises, and veils the cowardice of cowards while preserving intact the injunction that a woman’s desire must always trail behind male desire.

This is the autofiction of self-proclaimed “victors” who feed on their own liver in order finally to assert themselves as men above humans. They are dangerous in coexistence with people who are different and put people at risk in many ways. Preventing such non-humans from reaching power is, in the author’s view, among the greatest priorities and urgencies of political struggles on the planet.

In this massacre of women’s bodies, faces, and souls, convictions about ways of living through killing are consecrated, but the very notion that engenders traumatic vicissitude is also brought into relief. Territories of the traumatic are those in which some subject resists before another’s wish to annihilate them. They persist as trauma, fragment, and/or nightmare, yet painfully refute the conviction of those who wish to make impossible the events their lives represent.

We can therefore say here explicitly and without restraint that the assumption and production of contexts of traumatic experience is a strategy of power used by governments, parties, and groups, and that it lies in the abusive elevation of phallic centrality as both principle and end.

For psychoanalysis, critically examining the powerful diagram of the Oedipus complex and its vicissitudes from this perspective becomes an urgent task. Refusing to do so, or remaining indifferent in the name of yet another operation to save psychoanalysis, may bring psychoanalysts and their institutions close to becoming accomplices and suspects in what today is called the elimination of bodies and epistemes (Malfrán, Geni & Lago, 2021).¹³

Identity masks of power and violence as serious problems for psychoanalytic theory and clinical practice

The constitution of the psychoanalytic subject, or the subject in psychoanalysis, is an important and costly matter. In this debate Freud opened a fissure concerning the indeterminacy of the subject in the very process of becoming a subject. The case of Little Hans reveals many of the oscillations in Freud’s careful, attentive investigation of the sexuality of a five-year-old child and his terror of horses.

Hans’s oscillations between feeling himself to be a girl, a boy, both, or neither appear as traces of a struggle taking place in the field of sexuality and in the child’s sexual body: a battle over gender. It does not end there, as becomes clear in the description of the case by Hans’s father and by Freud himself. Freud observes of Hans: “Mama, he believes, has a widdler ‘like a horse’” (1909/2015, p. 241). The mother’s (im)potence is explained by the penis she does not have, because what she does have has for centuries been denied, degraded, devalued, and transformed into a mere receptacle for those who do have one. Why can the vagina not be phallic?

Hans was surrounded by a parental heteronormative environment that of course included Freud himself. Hans’s polygamy, homosexuality, and bigamy appear in different ways and are emphasized by the two men accompanying him, yet the study does not conceive of the possibility of a trans sexuality in Little Hans’s explorations. More than a hundred years later, however, what was very difficult for Freud is not so for us.

We have the privilege today of thinking what could not be thought in the past, restoring what founded psychoanalysis itself as a practice and mode of thought at the margins of itself, its institutions, and its eventual points of certainty. To doubt what is said about oneself is what Freud left to clinical work and metapsychology, even where he failed. Working for an attentive, engaged, and creative psychoanalysis is no longer Freud’s task; it is ours.

With Hans, everything can happen in the complex field of tensions in which the aim of the drive is defined, yet indecidability, ambiguity, and the in-between would determine neurotic suffering and psychic difficulties for the child.

That is true when we hear the case and Freud’s analysis. There seems to be no place for lack of definition, although any definition could potentially be possible. If Freud explicitly opens a space for these tensions to appear, it is also true that the counter-force exerted by the adults around Hans — adults with undeniable asymmetric power over him — is never considered as psychic inscription and overdetermination in what will produce Hans’s horse phobia.

The phobia of castration, the phobia of the father, the phobia of having to be something he does not wish to be and does not yet know, the phobia of the horse’s enormous penis. Hans’s fear is not only fear of losing the organ he already experiences as an emblem of power, strength, and obligation, but of being punished for failing to represent what imposes on him an unpayable debt through mimicry of parental narcissism: being a boy. The child makes every effort to seek this psychic sameness, which persists as a promise and is never wholly abandoned either by his parents or by Hans. At times, reading the case, one has the impression of seeing a polymorphous island surrounded on every side by heteronormativity — Freud and his disciple, Hans’s father.

It is not simple to introduce the complex dynamics of power operating in interactions between adults and children, and perhaps Ferenczi (1992) was the first to mention this explicitly. Parental narcissistic overdeterminations play a role in psychic genesis and condemnation; to recognize them interpretively is therefore to open a fissure for another kind of thought within the tracing function of those very overdeterminations.

We know that this otherness of thought, which also pervades the psyche, is a condition for analysis to happen and be possible. Yet analysis must take care with its own installation of other heteronomies to which the psyche adheres in the transference situation. Such adherence is often due to defects of form — which we might think of as defects of the body, inherited defects in representations of the body — whose obstacles impose forms of knowledge and duty that induce captive psychic experience.

“We are all prisoners of ‘male’ representations and sensations of war... of ‘male’ words.” (Aleksievitch, 2016, p. 12)

The unconscious image of the body (Dolto, 1992) overdetermines sexual experience as gendered experience. But the colonizing impositions on body and psyche are innumerable, and the process of appropriating the condition of being a body is costly, as we know. A quotation from Dolto may help us continue:

The dynamic image (of the body) corresponds to the “desire to be” and to persevere in a becoming. This desire, fundamentally shaken by lack, is always opened by the unknown. The dynamic image therefore has no representation of its own; it is the tension of intention. Its representation would be the word “desire,” conjugated with an active verb, participating and present in the subject, insofar as it embodies the verb to go in the sense of going-desiring... The dynamic image expresses in each of us Being calling toward Becoming: the subject in the right to desire, I would like to say “in desiringness.” (Dolto, 1992, pp. 44–45)

Many consequences can follow from this statement. What matters here is to indicate that the unconscious image/representation of one’s own body has the effect of movement — it is dynamic — and is disturbed by stagnation. It suffers when immobilized and deprived of the dynamism proper to desire as becoming. We hardly need indicate how much the psychic bodies of women and of the LGBTQIAP+ community suffer from the immobility imposed and demanded of them. “Trans” can also be read as moving on and, certainly, as desiringness. Yet openness and the unknown are possibilities made possible by non-male bodies that continually run up against the toxic impossibility of men stupefied by their own paradigms.

In the final convulsions of everything done to keep certain bodies and psyches captive, one always finds evidence of an economy of enjoyment that extends so far as to capitalize on what would be another person’s suffering, converting it into forms of one’s own enjoyment and thereby defining the paths of socially accepted, captured, and standardized sexual desire. In the immense “outside all this” lie struggles, resistances, new ways of thinking, saying, doing, and performing, and the institution of the new, which always presupposes the decline of forms of acting and thinking that today, in many places and situations, are in agony at the edge of their own self-affirming, positivized, binary, heteronormative cruelty. We are revising these traces in thought itself and in psychoanalytic clinical practice, which depends, always and greatly, on dialogue with this vaginal “outside.”

Against this agony, perpetrators institute and prepare more wars in which men may again be stripped of humanity so that they may continue to be only inhuman. By this route they intend to bring everything down, and somehow, because of this, everything is always only beginning.

Notes

1. I intend to emphasize the juxtaposition between bodies and corpses, one as the consequence of the other. To be only a body is potentially to be a corpse; playing with these two words through parentheses makes it possible to highlight that simultaneity.

2. Author affiliation as given above.

3. This is research on memory, memorials, and the future of democracies, supported since 2016 by FAPESP and CNPq through different forms of assistance and by Poland’s Ministry of Science and Technology. The research included nine countries — Brazil, Germany, Colombia, Argentina, Chile, Poland, South Africa, Angola, and Japan — and twelve cities in those countries.

4. In almost schematic form, E. J. Wood’s article (2018) seeks to organize the different forms of permission for rape in situations of conflict and in armed groups officially or unofficially linked to state security forces. Wood argues that permission for rape appears in differing contexts of authorization, semi-authorization, or disauthorization, and that the organization of such groups or implicit permissions can make non-rapists into occasional rapists or enable them to discover, with pleasure, the hidden rapist within themselves. For example, according to a study of demobilized combatants in eastern Democratic Republic of the Congo, 44 percent agreed “somewhat” or strongly that harming others can be satisfying, 40 percent found it difficult to stop once they had begun beating someone, and 8 percent said that attacking others was sexually exciting. Participation can therefore endogenously change preferences so that combatants come to prefer violence they previously abhorred (Wood, 2018, p. 7). Iris Chang’s book (2011), however, seems to demonstrate the lack of limits to men’s capacity to dehumanize themselves. Reading it, trying to look at the photographs reproduced in it, and trying to reproduce passages and examples produces a certainty of the irreparable and a stark portrait of the extremes that heteronormative culture, exercised absolutely and without limit, can reach during wars, particularly during the Japanese occupation of Nanking beginning in 1937. It is impossible to know the price Chang paid for leaving this book, which will remain unique for a long time. At times I abandoned the idea of quoting passages here, exhausted by what I had just read and without the psychic support to remain with it at length. More than a wish to forget, it was a wish that nobody had ever lived through it, as though in reading I were trying to wake from a nightmare.

5. Vladimir Gelfand was a Red Army soldier during the Russian occupation of Germany. He kept a diary despite the prohibition on soldiers keeping diaries at the time. His notes were published in Russian and then heavily criticized for supposedly staining the honor of the glorious Red Army. The Russian diary and excerpts in English can be found at Gelfand, 2023.

6. I am aware of the risks of contributing to a partial view of rapes committed during the Second World War and wars in general, as if they were exclusive to the Russian Army. That is obviously not the intention here. But in the name of impartiality, and supposed protection of a particular group of men, one cannot abandon an in-depth examination of certain aspects inherent in blatant abuses of memory committed in the name of male honor, regardless of who commits or authorizes them. The point is to highlight one example among many — the object of my specific research — rather than to assert any typology of the kind common to war narratives organized around friend/enemy, good/bad, heroes/villains binaries. I believe that, without exception, none of the authors in the bibliography consulted during the writing of this article is naive on this point.

7. This number is uncertain. Different studies give different figures. Gerbhardt (2017), for example, estimates at least 860,000 victims — women and young girls, but also men and boys — of Allied forces and occupation troops. She includes Russians, Americans, French, Belgians, British, Czechs, and Serbs among the perpetrators. There has nevertheless been great interest in singling out Russian soldiers as wartime rapists in order to conceal all the others. “Russian soldiers rape, Americans hand out candy” was the propaganda that flourished.

8. Martin was recommended to me by my friend Márcio Seligmann-Silva, whom I thank once again. Martin Dammann is a German artist and researcher. He has conducted extensive research with images of Wehrmacht soldiers and on the monument to the Soviet soldier in Treptower Park in Berlin (Dammann, 2010).

9. “Ukraine’s prosecutor general Iryna Venediktova said on Tuesday that her office had collected reports of sexual violence by Russian troops against men and women of all ages, from children to elderly people.” Author’s free translation in the Portuguese article.

10. In 2022 Brazil reached a record in the historical series, with one woman killed simply for being a woman every six hours in the country. On the latest femicide figures in Brazil, see Velasco, Grandin, Pinhoni & Faria, 2023. Brazil currently ranks fifth among the countries with the most femicides in the world.

11. On the conceptual distinction between femicide and feminicide, the author recommends Pasinato & Ávila, 2023.

12. On this point the author refers the reader to his article “The Resurgence of Tyranny as an Original Element of Politics” (Endo, 2011), where he develops this political fact at length through a rereading of Sigmund Freud’s Totem and Taboo and Giorgio Agamben’s Homo Sacer: Sovereign Power and Bare Life I.

13. This is a long subject for another occasion.

References

Aleksievitch, S. (2016). A guerra não tem rosto de mulher. Companhia das Letras.
Al Jazeera (2022). “UN finds Russian ‘pattern of rape’ and other abuses in Ukraine.” Al Jazeera, October 19. https://www.aljazeera.com
Ash, L. (2015). “The rape of Berlin.” BBC News, May 1, 2015. https://www.bbc.com
Brasil, F. M. (2022). Sob Bolsonaro, “bandido bom é bandido morto” ganha nova versão. Notícias UOL, June 15. https://noticias.uol.com
Brasil 247 (2022). Relembre outras vezes que Bolsonaro fez falas racistas. Brasil 247, May 12. https://www.brasil247.com
Butler, J. (2023). Corpos que importam: os limites discursivos do sexo (V. Daminelli & D. Françoli, trans.). n-1/Crocodilo.
Chang, I. (2011). The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of WWII. Basic Books.
Dammann, M. (2010). Soldier Studies: Cross-Dressing in der Wehrmacht. Hatje Cantz.
Dolto, F. (1992). A imagem inconsciente do corpo. Perspectiva.
Endo, P. C. (2011). “A ressurgência da tirania como elemento originário da política: diálogos entre Sigmund Freud e Giorgio Agamben.” In G. M. Ramos & N. V. A. Leite (eds.), Entreato: o poético e o analítico, vol. 1, pp. 491–501. Mercado de Letras.
Ferenczi, S. (1992). “Confusão de línguas entre os adultos e a criança.” In S. Ferenczi, Obras completas. Sandor Ferenczi – Psicanálise IV (Á. Cabral, trans.). WMF Martins Fontes.
Fisk, R. (2007). A grande guerra pela civilização: a conquista do Oriente Médio (S. Dolinsky, trans.). Planeta do Brasil.
Freud, S. (2015). “Análise da fobia de um garoto de 5 anos [o pequeno Hans].” In S. Freud, Obras completas (P. C. de Souza, trans., vol. 8). Companhia das Letras. Original work published 1909.
Freud, S. (2023). O pequeno Hans: análise da fobia de um menino de 5 anos (R. Zwick, trans.; P. Endo & E. Sousa, bibliographical essay). L&PM. Original work published 1909.
Gerbhardt, M. (2017). The Rape of German Women at the End of the Second World War (N. Somers, trans.). Polity Press.
Gelfand, V. (2023). Vladimir Gelfand. Diary, letters 1946–1983. http://gelfand.de/en/
Graham-Harrison, E. (2022). “Men and boys among alleged rape victims of Russian soldiers in Ukraine.” The Guardian, May 3. https://www.theguardian.com
IstoÉ (2014). “‘Não estupro porque você não merece’, diz Bolsonaro a Maria do Rosário.” Revista IstoÉ, YouTube, December 9. Event occurred in 2003. https://www.youtube.com
Locomotiva da História (2020). “Bolsonaro e sua fala asquerosa: ‘Quem procura osso é cachorro’.” YouTube, November 26. https://www.youtube.com
Malfrán, Y. I. M.; Geni, N. & Lago, M. C. S. (2021). “Epistemicídio e necropolíticas trans: considerações decoloniais sobre cenas cinematográficas latino-americanas.” Epistemologias do Sul, 5(2), 92–113.
Pasinato, W. & Ávila, T. P. (2023). “Criminalization of femicide in Latin America: challenges of legal conceptualization.” Current Sociology, 71(1), 60–77.
Steur, C. (ed.) (2014). Topographie de terreurs: Germany 1945: the last months of the war. Conradcitydruck.
Teles, A. (2014). “Amelinha Teles relata as torturas praticadas pelos homens do coronel Ustra, ‘herói’ de Bolsonaro.” Opera Mundi, YouTube, December. https://www.youtube.com
Velasco, C.; Grandin, F.; Pinhoni, M. & Faria, V. (2023). “Brasil bate recorde de feminicídios em 2022, com uma mulher morta a cada 6 horas.” G1, March 8. https://g1.globo.com
Wood, E. J. (2018). “Rape as a practice of war: toward a typology of political violence.” Politics and Society, 00(0), 1–25.
Received: September 4, 2023; Accepted: September 5, 2023
Av. Dr. Cardoso de Melo, 1450 – 9th floor – Vila Olímpia, 04548-005 São Paulo – SP – Brazil

Publication

Institute of Psychoanalysis of the Brazilian Society of Psychoanalysis of São Paulo · Print ISSN 0103-5835

Mission

Jornal de Psicanálise aims to publish works that can contribute to the training of psychoanalysts. It conceives training broadly, dealing not only with the specific knowledge of psychoanalysis but also with the different cultural productions that help sustain reflection on human beings in the contemporary world. Its editorial line therefore seeks to accommodate different theoretical and technical conceptions of contemporary psychoanalysis and to highlight the articulation of psychoanalysis with other fields of the humanities.


	Jornal de Psicanálise Печатная версия ISSN 0103-5835 J. psicanal. том 56, №105, Сан-Паулу, июль–декабрь 2023 Электронная публикация 26 августа 2024 года

	Paulo Cesar Endo² ^²Пауло Сезар Эндо — известный бразильский психоаналитик, исследователь и профессор Института психологии Университета Сан-Паулу (USP). Он является координатором исследовательской группы по правам человека, демократии и памяти в Институте перспективных исследований (IEA-USP), где занимается междисциплинарными исследованиями, объединяющими психоанализ, социологию, политологию и историю. Эндо известен своей работой в области психоанализа, а также исследованиями, связанными с коллективной памятью и процессами социальной справедливости в постконфликтных обществах. Его интересы включают анализ травматических историй, репрессий и насилия, а также роль психоаналитических концепций в понимании политических и социальных процессов. Кроме академической деятельности, Пауло Сезар Эндо активно участвует в продвижении прав человека и демократических ценностей в Бразилии, сотрудничая с различными общественными и международными организациями. Он выступает на конференциях и публикует статьи по вопросам психоанализа, социальной памяти и политической ответственности.

	Завоеватели мужчины узурпируют тела изнасилованных женщин. У войны нет женского лица: только тела

	Резюме В данной статье рассматриваются противоречия, присущие политике памяти, с целью приблизиться к процессам, происходящим в области знания и теории. Размышления автора подкреплены посещением и работой в берлинском Трептовер-парке, а также анализом расположенного там памятника русскому солдату. Основная задача — обсудить некоторые предпосылки и допущения психоаналитической теории, чтобы выявить сомнения и трудности, с которыми мы сталкиваемся сегодня, в отличие от эпохи Фрейда. Особое внимание уделяется вопросу закрепления и определения светских политических гегемоний, которые санкционируют или деавторизуют идеалы, способы самопрезентации и психическую память одних групп в ущерб другим. Влияние этих процессов на бессознательные движения является неоспоримым, и зачастую они инструментально направляются общественной и массовой политикой.

	Еще одна книга о войне... В чем смысл? Войн было тысячи - маленьких и больших, известных и неизвестных. А то, что о них написано, еще более многочисленно. Но... это писали люди и о людях, это было ясно уже в то время. Все, что мы знаем о войне, исходит от «мужского голоса». Мы все находимся в плену «мужских» представлений и ощущений о войне... «мужских» слов. (^{Aлексиевич, 2016}, стр. 12)

	Краткий отчет о исследовательской поездке (Берлин, май 2022 г.) В мае 2015 года я был в Берлине, где проводил исследование мемориалов, которым занимаюсь уже много лет.^³ По этому случаю я посетил «Топографию земли», чтобы посмотреть постоянную выставку фотографий, выставленных в выставочном зале. Среди необычайного богатства экспозиции этого уникального места памяти в Германии меня поразила последняя фотография.



	На фотографии изображены двое солдат Красной армии, приставших к немецкой женщине в конце Второй мировой войны, когда нацистская Германия уже была практически разгромлена союзными войсками. Сцена страшна и удручает. Двое вооружённых мужчин в форме угрожают одинокой, испуганной и смущённой женщине. Один из них тянет её за одежду, словно собираясь сорвать прямо на улице, а другой, сообщник, с ехидной улыбкой на лице демонстрирует, что для них обоих ужас женщины — лишь очередной момент развратного веселья. Это происходит в самом центре города, на виду у всех. Вокруг — пустота и одиночество, перед лицом преследований со стороны вновь установленных властей Берлина — победоносной советской Красной армии. В то время как пара солдат бессовестно нападает на женщину, они одновременно насмехаются над её полной уязвимостью и страхом, вызванными тем, что могло случиться через мгновения или уже произошло — изнасилование другой немецкой женщины. С издевательской уверенностью на лицах и ощущением безнаказанности, без страха перед законом, стыдом или виной, эти солдаты, кажется, решили продолжить зверства, уже совершённые нацистами, виденные ими в кровавой войне, которая вот-вот должна была завершиться. Они выбрали в качестве «празднования» женские тела, которые в ближайшие недели и месяцы окажутся в плену у таких же зверств. Женщина на фотографии, лицо которой скрыто от боли, ужаса и стыда, сжимается и корчится, словно хочет раствориться в своей скомканной одежде, возможно, чтобы избежать неизбежного. Этот образ оставил во мне неизгладимое впечатление. Годы спустя этот образ всё ещё возвращается в мои мысли, и я чувствую, что встреча с ним вновь — одна из моих самых ясных надежд при следующем визите в Берлин. Для меня это была как оброненная на землю подсказка, которую я подобрал и сохранил. Всё, что она показывала и скрывала, намекало на масштабы разрушений и страданий, о которых я тогда ещё не знал, но которые навсегда были запечатлены в самом Берлине — как памятник контрпамяти, как я понял много лет спустя. Победители, решившие стать зверями, были награждены безнаказанностью и быстро воспользовались этим. Изнасилования в Берлине начались всего через несколько часов после ввода советских войск в город. Великие победители, получив свой шанс, без колебаний становились ничем иным, как нацистами. Роберт Фиск однажды сказал: «Нравится нам это или нет, но большинство войн заканчиваются именно так. Как будто грехи были стерты» (2007, стр. 635). Каким бы смирением ни был наполнен этот вывод Фиска, он, конечно, основан на опыте одного из величайших военных репортёров современности, и выражает почти религиозное ожидание, что нечто большее, чем сама война, возьмёт на себя ответственность стереть эти грехи. Он понимал: ничто не остановит забвение жертв, чтобы «грехи» могли быть «стерты». Эта уникальная и решающая фотография с леденящей душу точностью отображает явные, кровавые, женоненавистнические, преступные и жестокие посягательства, которым подвергались немецкие женщины со стороны тогдашних победителей — тех, кто якобы «освободил» человечество от нацистских зверств, лишь чтобы совершить свои собственные. Пикантность этого изображения, вероятно, именно то, что поразило меня при первом взгляде, — она подчёркнута в книге, изданной издательством Topographie des Terrors в 2014 году (Steur, 2014), где фотография занимает целую страницу как одно из центральных изображений. Это, к сожалению, не единичный случай. Многие страны, оккупированные различными армиями во Второй мировой войне и, возможно, во всех войнах, сталкивались с подобными трагедиями. Безнаказанность и разрешение насилия не делают его менее жестоким. За «доблесть» победителей слишком часто платят тела и души миллионов женщин по всему миру. Но ещё более отвратительны оправдания преступников. В их арсенале — унизительные фразы вроде «Мы просто мстим за то, что немцы сделали в России», или «Это последствия страха, одиночества и лишений в бою», или «Это была военная необходимость». Эти оправдания звучат и в речах властей, и в признаниях самих преступников. Право мужчин на месть, мужской коитус и неотвратимая жестокость войны — все это части единого комплекса, который либо санкционирует, либо оправдывает насилие, поддерживает безнаказанность и неизменно покрывает преступников, следуя господствующей мужской гегемонии, равнодушной к телам и душам женщин. Ничто не ставится выше мужской чести, боли и мыслей. Мужественность должна оставаться неприкосновенной в рамках той же системы неравенства. За её пределами сегрегация, насилие и жестокость санкционируются, поощряются и увековечиваются — независимо от жертв и мест. Асимметрия — симптом общества победителей и проигравших, принимающий коллективные, общественные и институциональные формы и стремящийся к вечному сохранению гегемонии. Бинаризм, таким образом, всегда оказывается унаризмом. Эти два полюса существуют лишь для легитимации одного, основанного на отрицании другого, — поддерживаемого дихотомическим мышлением и дискурсом. Только так можно понять, что отмена женщины, превращённой в насильственное тело, становится мужским афоризмом ненависти, сегрегации, эксплуатации, празднования и уничтожения. Здесь я обращаюсь к цитате Джудит Батлер: «Женское, если воспользоваться катахрезой, одомашнивается и становится непонятным в рамках фаллологоцентризма, который должен быть самоконституирующимся. Отвергнутое, оно выживает как пространство для надписи этого фаллологоцентризма — спекулярная поверхность, получающая знаки мужского означающего акта лишь для того, чтобы вернуть (ложное) отражение и гарантировать фаллологоцентрическую самодостаточность, не внося при этом собственного вклада» (2023, стр. 77). Хотя Батлер говорит здесь об эпистемическом домене, из которого вытекают другие, она одновременно указывает, что фаллологоцентризм, унарный бинаризм и мужская центральность взаимодействуют с тем, что находится за их пределами посредством одомашнивания и врождённой гегемонии. Иными словами, женское может — и порой должно — существовать как пространство, в которое вписывается нечто, подчиняющее и определяющее его в контексте утверждения фаллоцентрической центральности. Кроме того, женское тело и психика вынуждены обнажать себя или предлагать себя в качестве вместилища для подтверждения порядка, чьё негативное зеркальное отражение женского может быть лишь дефектным, хрупким, неполноценным и поверхностным. Нарциссическая крепость, в которой мужская идентичность возводится над другими, ведёт к увековечиванию насилия, принимаемого за естественное, обыденное и неизбежное. Место, где мужчины возвышаются, — то же место, где все остальные без исключений находятся в подчинении. Не существует середины в оскорбительной бинаризации, которая загрязняет всё, задолго до того, как прозвучит хоть какое-то обличение, претензия или возмущённое возражение. Войны считаются неизбежными, как и их последствия — разрешения, возможности и боли в контексте мужского зрелища уничтожения и разрушения, бесконечной игры глупости и крови. Уничтоженным всегда отнимают их уникальность прежде, чем они исчезают под тяжестью жестокого и «справедливого» насилия, которому нет конца. Привожу выдержку из отчёта Люси Эш о событиях в Берлине после советской оккупации, цитируя дневник Владимира Гельфанда: «Один из самых показательных отрывков в дневнике Гельфанда датирован 25 апреля, когда он прибыл в Берлин. Гельфанд ехал на велосипеде по берегу реки Шпрее — впервые в жизни — и наткнулся на группу немецких женщин, несущих чемоданы и сундуки. На плохом немецком он спросил их, куда они направляются и почему покинули свои дома. „С ужасом на лицах они рассказали мне, что произошло в первую ночь после прихода Красной армии“, — пишет он. „Они тыкали меня здесь“, — объясняла симпатичная немецкая девушка, приподнимая юбку, — „всю ночь напролёт. Они были старыми, некоторые покрыты прыщами, и все лезли на меня — не меньше двадцати мужчин“, — разрыдалась она. „Они изнасиловали мою дочь у меня на глазах“, — добавила её несчастная мать, — „и они всё ещё могут прийти и изнасиловать её снова“. Эта мысль привела их всех в ужас. „Оставайся здесь“, — внезапно бросилась ко мне девушка, — „спи со мной! Ты можешь делать со мной всё, что захочешь, но только ты!“» (Ash, 2015). Хватит ли сил у молодой женщины, уже изнасилованной двадцатью солдатами в условиях полного разрешения на насилие, возмутиться и осознать банальность этого абсурда? Смогут ли она и её мать продолжать жить в стране, оккупированной насильниками? Куда им можно будет уехать? Как можно представить, что они сохранят женственность и уверенность в безопасности, будучи уверенными, что их тела будут раздавлены танками и мужчинами? Воображение рушится перед крайностями жестокости, порождая контексты, где безграничность маскулинности утверждается на руинах, опираясь на тех, кого она нарушает. В 2022 году я вернулся в Берлин благодаря поддержке FAPESP, чтобы продолжить исследования памяти, мемориалов и архивов сновидений. Одной из моих целей было проследить следы той фотографии и углубиться в берлинский контекст, в котором произошло крупнейшее в истории изнасилование белых женщин белыми мужчинами. По оценкам, во время оккупации Германии Красной армией в Берлине и других немецких городах было изнасиловано около 2 миллионов женщин. В рамках исследования я провёл беседы с немецкими учёными, посетил известные музеи и вернулся в Topographie des Terrors спустя семь лет после первого визита. Открытия, к которым приводят личные визиты и исследования на местах, бывают бескомпромиссными. Всё зависит от деталей, удачи и доли проницательности, а порой — от одинокого внимания человека, который идёт через бездны, замечая неровности собственной психики, затуманенной и проясняющейся по мере осознания безграничности ужасного. Первым, с кем я связался при формировании исследовательского контекста, был Мартин Дамманн. Несмотря на то, что он уезжал во Францию, он любезно дал мне множество советов и сожалел, что не сможет сопровождать меня во время посещения Трептовер-парка — одной из главных причин моего исследования. Он рекомендовал вернуться в Topographie des Terrors и посетить коллекцию Музея истории Германии, начиная с постоянной экспозиции. Я последовал совету, но узнал, что экспозиция музея находится в стадии обновления, и на тот момент не было доступных ресурсов по теме. Позже Мартин передал мне контакт сотрудника музея, готового помочь, но к тому времени я уже был в Варшаве. В Берлине я также встретился с немецким исследователем из Университета Гумбольдта. Наш разговор, несмотря на чётко сформулированные вопросы, не достиг нужной темы. В какой-то момент она сказала: «Возможно, мою бабушку изнасиловали, но она никогда об этом не говорила». После этого между нами воцарилась тишина, и существенного прогресса в разговоре не последовало. Между 1945 и 2023 годами прошло почти 80 лет, однако материалов, посвящённых этим событиям, сравнительно немного (Gerbhardt, 2017). Свидетельства пережитого сейчас находятся на грани исчезновения: многие жертвы и выжившие либо решились никогда не рассказывать о случившемся, либо уже ушли из жизни. Те немногие источники, что сохранились, стали настоящими раритетами. Для меня демонстрация этих полупрозрачных, непрозрачных, порой показных, но всегда внушительных следов — бесценный материал для странствующего психоаналитика. В стране, известной своими мемориалами и музеями Катастрофы, я столкнулся с непростым поиском информации о событиях, которые, несмотря на мировую известность, по-прежнему окружены отрицаниями, замалчиваниями, сокрытиями и культаовыми практиками в последующих поколениях. Я понимал, что времени у меня мало, и не смогу продвинуться далеко. К тому же, моя более широкая тема — не только групповое изнасилование, произошедшее в Берлине в конце Второй мировой войны. Я сам отвлекался от основной темы, которую планировал завершить через несколько дней в Варшаве. Ещё находясь в Берлине, я готовился посетить одно из ключевых мест контрпамяти в мире — памятник русскому солдату в Трептовер-парке. Мои представления о памятнике были скромными по сравнению с тем, что я увидел. Я ожидал увидеть большой бронзовый монумент с ландшафтным оформлением на одной из площадок огромного парка — такой памятник я видел на фотографиях в интернете. Но то, что обнаружил, было безошибочно ужасным: гигантской, навязчивой и авторитарной данью уважения одному из крупнейших в мире бандитских насильников, содержание которого финансируется из средств немецкого народа через муниципалитет Берлина. Это впечатление многослойно и глубоко трогательно. Это не просто небрежно воздвигнутый монумент, брошенный где-то в парке, а тысячи квадратных метров настойчивой, оскорбительной иконографии русского солдата, который на центральной фигуре держит на левой руке ребёнка, а в правой — опущенный меч. Воина-победителя, великодушного спасителя и одновременно насильника, который якобы освободил Германию от антицивилизационного нацизма. Этот образ становится ещё более оскорбительным, если вспомнить, что среди изнасилованных в Берлине были старухи и дети, подобные той, которую солдат держит на руках, словно спасая её, поднимая почти над собой. Но кто же спасёт её от самого солдата, который несёт её? Недаром, по словам Люси Эш, в Германии этот памятник называют «Памятником неизвестному насильнику». (^Ash, 2015).



	Прежде чем добраться до главного монумента, мы проходим мимо шестнадцати саркофагов, в которых покоятся около 5 000 советских солдат, павших в боях с нацистской армией. У входа в мемориальный комплекс посетителей встречают две огромные бронзовые статуи — русские солдаты, стоящие на коленях и отдающие честь своим погибшим товарищам. Их позы выражают смирение и глубокое уважение, создавая атмосферу торжественного почтения для каждого, кто приходит сюда.



	Статуя женщины возглавляет грандиозную церемонию поклонения мужчинам. Она стоит на коленях, с опущенной головой — покорная и плачущая. Эта фигура олицетворяет мать всех скорбящих солдат, отдающую им дань уважения — Родине. Она благодарит бойцов Красной армии, своих сыновей, за их подвиг и оплакивает их. Но о каком именно подвиге говорит эта женская статуя, созданная мужчинами? Почему она скорбит? И чему именно она отдает дань уважения или подчиняется?



	В этом пространстве разыгрывается настоящий кошмар, который запутывает и подрывает сложную работу памяти. Всё было спланировано и срежиссировано с 1947 года, и с тех пор десятилетиями сохранялось компонентами, формирующими международную политику между странами и людьми. В стране, которая, несмотря на противоречия, является образцом по качеству информации и документации о Холокосте, в берлинском парке нет ни одного упоминания о миллионах немецких женщин и детей, жестоко изнасилованных в Германии во время и после советской оккупации (Ash, 2015). В 2022 году в самом центре Берлина возникает явное приглашение подчинить мысль, историю и невозможные свидетельства женщин, которые не могли и не хотели говорить — приглашение к беспамятству. Погибшие солдаты прикрывали убитых женщин, а изнасилованные и замолчавшие женщины служили легитимацией справедливого почитания участников боевых действий и их славных историй, доминировавших после Второй мировой войны. Взятие слова предстаёт как иконография смерти и умерщвления, узаконивающая безнаказанные преступления и возвышающая мужчин-воинов над их злодеяниями. Женщины предстали как подчинённые мужской воле и желанию их насиловать — необъятное небытие, вечно недифференцированное и неизвестное. В парке есть целый макет, демонстрирующий не только причины войны, породившей унизительную мужественность, но и её следствия — обречённость женщин на молчание и вечную покорность, чтобы не запятнать славу, которая возникла вопреки им, против них и о них, и которая сохраняется в бесконечных версиях Второй мировой войны. Этот памятник — оскорбление само по себе, заставляющее задуматься о роли негатива в механизмах увековечивания общества оскорбителей. Публичное демонстрирование этого противоречия порочит, но правда в том, что большинство увидит лишь красиво оформленные памятники — символы того, что худшее позади. Хотя лишь умышленно невежественные люди игнорируют, что российская армия нарушает порядок в захваченных странах. То, что происходит сейчас в Украине, предвещает повторение ситуации: Генеральный прокурор Украины Ирина Венедиктова во вторник заявила, что ведомство собирает сообщения о сексуальном насилии россиян в отношении мужчин и женщин всех возрастов — от детей до пожилых. (GrahamHarrison, 2022; Al Jazeera, 2022).⁹ Однако в Берлине русского солдата продолжают неоспоримо чтить. Иконографические и бессознательные следы женской судьбы видны в многочисленных изображениях женщин на надгробиях и в грандиозном образе коленопреклонённой, покорной и опустошённой Родины. Мать и Земля опустошены. Женщины присутствуют как благодарные, испуганные и покорные фигуры — и в конце концов именно Сталин рассказывает эту историю. Это написано на всех 16 огромных надгробиях, украшенных его фразами. Кого ещё, кроме Иосифа Сталина, женщины могли бы избрать своим представителем? (Не)место для женской памяти В своём заявлении для Opera Mundi Амелинья Телес (2018) подробно рассказывает о сексуальных пытках, которым подвергалась в тюрьме Обана во время военного режима в Бразилии, начавшегося в 1964 году. Сексуальное насилие было разрешённой и регулярной государственной практикой в отношении женщин-заключённых. Эти события не были единичными случаями или отклонениями — они отражают системную практику пыток и безнаказанность, которая до сих пор выгодна мучителям. Социальная и политическая терпимость к таким преступлениям продолжается и сегодня. В отличие от грандиозного памятника советскому солдату в Берлине, памятник в Бразилии пронизан молчанием и безнаказанностью — что вдохновляет продолжающееся насилие в отношении бразильских женщин.¹⁰ Женщины вынуждены бесконечно повторять свои страдания, последствия и риски, с которыми сталкиваются в обществе, которое их не слушает и пытается заставить молчать. Во время военного режима в Бразилии не было ни мучителей, ни изнасилований как исключения — была системная практика феминицидных пыток и убийств.¹¹ Мучители остаются безнаказанными, что даёт простор для политических кампаний ультраправых, отрицающих преступления диктатуры и защищающих незаконные практики. Недавние массовые аресты в январе 2023 года выявили, что ультраправые — это группировка, пропагандирующая расизм, сексизм и женоненавистничество, являющаяся угрозой для прав человека и меньшинств. Всё это всегда было известно, но именно аресты и судебные процессы, последовавшие за попыткой переворота 8 января 2023 года, стали настоящим спектаклем против массовой безнаказанности, которая процветала в Бразилии вопреки принципам Федеральной конституции 1988 года. Четыре года (2019–2022) мы жили в атмосфере, где всё было позволено, а голоса противников звучали хрипло, были почти неслышны и стерты благодаря умению властей заставлять их замолчать или безразлично игнорировать. Микрофоны позора и глупости звучали громче, чем можно было предположить. Атака на мысль, умение говорить и слушать породила мощную приверженность, которая стала массовым дискурсом, руководящим действиями миллионов людей. Эти предполагаемые нарушители Конституции 1988 года организовались вокруг предвыборной проповеди бывшего президента, проигравшего выборы 2022 года и теперь обвиняемого в преступлениях, связанных с кражами и незаконным присвоением национального имущества. Он подстрекал миллионы воспользоваться вседозволенностью, потому что, по его словам, им ничего не будет. Его скрытое, но чёткое послание звучало: «Покупайте оружие и грабьте, кого и что хотите». Таков был девиз кампании, пока он и его семья занимались разграблением государства. Ложные обещания околдовали толпу, которая теперь распространяется по всей стране. Однако самым ужасным было то, что это распространялось на подстрекательство к патримониализации тел уязвимых — небелых и немужчин. Язык этих властителей превращает тела в объекты, лишённые субъектности, зверит их и проповедует насилие и деградацию: «Сколько ты весишь? Больше семи арробасов, да?» — сказал бывший президент чернокожему мужчине. (Brasil 247, 2022) Или о гибели Дома Филлипса и Бруно Араужу: «Если их убили, то они в воде. Там рыбы съедят их. Не знаю, водятся ли в Хавари пираньи». (Brasil, 2022) Об изнасиловании, обращаясь к федеральному депутату Марии ду Розариу: «Я никогда не буду тебя насиловать, ты этого не заслуживаешь». (IstoÉ, 2014) О поисках политических мертвецов и исчезнувших во время диктатуры: «Кто ищет кости, тот — собака». (Locomotiva, 2020) Насмешки всегда были их дискурсивной стратегией завоевания последователей, вызывая массовое желание смерти, деградации и уничтожения миллионов людей, которые по каким-то причинам неугодны власти. Мы переживаем возрождение тирании в Бразилии.¹² Бразильцы, долгое время застенчивые, теперь открыто поддерживают прошлое правительство и составляют массу, способную голосовать и оправдывать преступные и насильственные действия ради удовлетворения разрушительных желаний. В языке этой группы достаточно одного предложения, чтобы превратить чернокожих в животных, активистов — в корм для рыб, женщин — в объекты насилия и насмешек, а политически исчезнувших — в собак. Эта метаморфоза глупости распространяется с поразительной скоростью и мало кто сомневается, что она опустошит страну, если исход президентских выборов 2022 года изменится. В последние годы насмешка как политическое оружие стала инструментом разрушения общих ценностей и принципов. Явное презрение к группам людей заглушало и исказило речи о защите прав и равенства, которые ежедневно высмеивались в публичных выступлениях бывшего президента. Та же насмешка читается на лицах советских солдат, совершавших изнасилования в Берлине в 1945 году — их смех отражает непоколебимую уверенность в безнаказанности и неизбежности дальнейшего насилия. Военные и вооружённые преступники, пришедшие в город, наполненный уязвимыми и побеждёнными, всегда находят повод для новых злодеяний. Насмешка становится отказом от диалога, разума и справедливости, призывом к продолжению насилия. Именно такие скрытые желания должен был исполнить новый переворот в Бразилии. Солдаты и ополченцы бесконтрольно разгуливают по стране, без страха и ответственности. «Сколько ты весишь? Больше семи арробасов, верно?» — так, согласно Brasil 247 (2022), бывший президент, находящийся под следствием, обратился к чернокожему мужчине. О гибели Дома Филлипса и Бруно Араужу прозвучали слова: «Судя по всему, если их обоих убили, а я надеюсь, что нет, то они в воде. В воде мало что останется. Рыбы едят. Я не знаю, водятся ли в Хавари пираньи» (Brasil, 2022). Об изнасиловании, обращаясь к тогдашнему федеральному депутату Марии ду Розариу, было сказано: «Я никогда не буду тебя насиловать, потому что ты этого не заслуживаешь» (IstoÉ, 2014). О поисках политических мертвецов и исчезнувших во время диктатуры, последствиях переворота 1964 года прозвучало: «Кто ищет кости, тот собака» (Locomotiva, 2020). Насмешки всегда служили их стратегией в речи для завоевания последователей, пробуждая массовое желание смерти, деградации и уничтожения миллионов, которых следует отделить, изнасиловать и убить — просто потому, что они неугодны временному властвующему кругу. Мы наблюдаем возрождение тирании в Бразилии.¹² Те бразильцы, которые прежде были застенчивы, сегодня превратились в яростных сторонников прошлого режима и представляют собой массовое движение, способное действовать, голосовать и защищать незаконные, преступные и насильственные действия, удовлетворяя свои разрушительные желания и фантазии, до сих пор скрытые лишь от немногих. В языке этой группы одно предложение способно превратить чернокожих в животных, активистов — в корм для рыб, женщин — в кандидаток на насилие и насмешки, а политически исчезнувших — в корм для собак. Эта метаморфоза безумия распространяется по Бразилии с удивительной скоростью и последовательностью, и мало кто сомневается, что она опустошит страну, если результаты последних президентских выборов 2022 года будут отменены. В недавний период насмешка как политическое оружие превратилась в инструмент дискурсивного разрушения общественных ценностей, неприемлемых для насилия. Явное презрение к отдельным группам и людям заглушало или затушевывало призывы к защите многообразия, прав и равенства, которые ежедневно высмеивались в публичных выступлениях бывшего президента. Заслуженность раскрывает гнусные подробности больной психики. Солдаты заслуживают совершать изнасилования, потому что, в конце концов, они победители.Женщины «заслуживают» (или не заслуживают) того, чтобы их насиловали, потому что, в конечном итоге, быть просто объектом мужчины всегда преподносится как амбиция, привилегия и… заслуга. Именно здесь сходятся удел трусости и предположение о стремлении к деградации. Иными словами, принятие и навязывание женщине желания быть униженной ослабляет, маскирует и вуалирует трусость трусов, одновременно сохраняя неприкосновенным предписание о том, что желание женщины всегда должно совпадать с желанием мужчины. Это — автофантастика самозваных «победителей», питающихся собственной печенью, чтобы утверждать, что они выше остальных. Они опасны в общении с теми, кто отличается от них, и во многих отношениях ставят этих людей под угрозу. Предотвращение прихода к власти таких нелюдей сегодня является высочайшим приоритетом и неотложной задачей в глобальной политической борьбе. В этой резне женских тел, лиц и душ закрепляется убеждённость в том, что убийство — это способ и средство существовать, а также подчеркивается само понятие, порождающее травматическую изменчивость. Территория травматического — это пространство, где субъект сопротивляется желанию уничтожить его. Он существует как травма, фрагмент или кошмар, но опровергает, пусть и болезненно, те убеждения, которые хотят стереть события, представляющие его жизнь. Таким образом, можно прямо и недвусмысленно заявить, что допущение производства травматических контекстов опыта — это стратегия власти правительств, партий и групп, выражающаяся в оскорбительной валоризации центрального положения фаллоса как начала и конца. Для психоанализа критическим становится переосмысление мощной диаграммы Эдипова комплекса и его трансформаций с этой точки зрения, поскольку отказ от этого и безразличие во имя очередной операции по спасению психоанализа могут превратить психоаналитиков и их институты в соучастников того, что сегодня известно как уничтожение тел и человеческих жизней. (^{Malfrán, Geni & Lago, 2021}).^¹³ Идентичные маски власти и насилия как серьезные проблемы для психоаналитической теории и практики Конституирование психоаналитического субъекта или субъекта в психоанализе — важная и дорогостоящая тема. В этих дебатах проявляется раскол, заложенный Фрейдом, связанный с неопределённостью субъекта в самом процессе становления субъектом. Случай с маленьким Гансом демонстрирует многочисленные колебания в чутком и внимательном исследовании Фрейдом сексуальности пятилетнего ребёнка и его страха перед лошадьми. Колебания Ганса в восприятии себя — то девочкой, то мальчиком, то одновременно тем и другим, то ни тем, ни другим — выглядят как следы внутренней борьбы, разворачивающейся в сфере сексуальности и в сексуальном теле ребёнка. Это борьба полов. Однако на этом дело не заканчивается, как вскоре станет ясно из описания случая, приведённого отцом Ганса и самим Фрейдом. Фрейд отмечает о Гансе: «Мама, по его мнению, писает „как лошадь“» (1909/2015, стр. 241). Потенция матери объясняется отсутствием у неё пениса, поскольку то, что у неё есть, было секулярно отринуто, деградировано, обесценено и превращено в простое вместилище для тех, у кого пенис имеется. Почему вагина не может быть фаллической? Ганс страдал от гетеронормативного родительского окружения, включая самого Фрейда. В его поведении проявляются полигамия, гомосексуальность и двоеженство, что подчёркивается присутствием двух мужчин, сопровождавших ребёнка, однако в данном исследовании не рассматривается возможность транссексуальности. Спустя более 100 лет то, что было трудно для Фрейда, для нас становится доступным. Сегодня мы обладаем привилегией размышлять о том, что было немыслимо в прошлом, восстанавливая то, что заложило психоанализ как практику и теорию — на периферии самой институциональности и возможных точек опоры. Сомнение в том, что субъект говорит о себе, — именно это Фрейд завещал клинической практике и метапсихологии, даже признавая собственные неудачи. Работа над внимательным, вовлечённым и творческим психоанализом — это уже не задача Фрейда, а наша. В комплексе напряжений, в котором определяется цель влечения, у Ганса может происходить всё что угодно, но именно неопределённость, двусмысленность и промежуточность будут определять невротические страдания и психические трудности ребёнка. Это видно и при внимательном чтении дела и анализа Фрейда. Кажется, что здесь нет места для неясности, хотя любое определение потенциально возможно. Если Фрейд и открывает пространство для проявления этих напряжений, то верно и то, что противодействие, оказываемое взрослыми, обладающими асимметричной властью над Гансом, не рассматривается как психическая надпись или переопределение, которое породит его фобию лошадей. Фобия кастрации, фобия отца, страх необходимости стать тем, кем он не хочет быть и чего ещё не знает, страх огромного леденца лошади — это не просто страх потерять орган, символизирующий власть и обязательство, но и страх быть наказанным за то, что он не соответствует ожиданиям родительского нарциссизма — быть мальчиком. Ребёнок стремится к психической одинаковости, которая выступает обещанием и от которой ни родители, ни он сам не отказываются полностью. Иногда создаётся впечатление, что мы видим полиморфный остров, окружённый со всех сторон гетеронормативностью (Фрейдом и отцом Ганса). Сложную динамику власти во взаимодействии взрослых и детей нелегко представить, и, возможно, Ференци (1992) был первым, кто прямо указал на это. Родительские нарциссические сверхдетерминации играют ключевую роль в формировании психики и её осуждении, и признать их интерпретативно — значит открыть трещину в мышлении другого, являющегося носителем этих сверхдетерминаций. Мы знаем, что инаковость мышления, пронизывающая психику, — условие для успешного анализа, однако он должен учитывать и иные гетерономии, к которым психика примыкает в трансцендентальной ситуации. Эта приверженность часто обусловлена пороками формы, которые, предположительно, связаны с пороками тела и его репрезентации — унаследованными препятствиями, накладывающими на знания и обязанности ограничения, ведущие к пленению психического опыта. «Мы все пленники „мужских“ репрезентаций и ощущений войны… „мужских“ слов». (^{Aлексиевич, 2016}, стр. 12). Бессознательный образ тела (^Dolto, 1992) переопределяет сексуальный опыт как гендерный. Но существует бесчисленное множество колониальных навязываний телу и психике, а процесс присвоения состояния быть телом, как мы знаем, дорогого стоит. Цитата из Дольто может помочь нам продолжить: Динамичный образ тела соответствует «желанию быть» и упорству, направленному в будущее. Это желание, изначально сотрясаемое отсутствием, всегда открыто неизвестному. Поэтому динамичный образ не имеет фиксированной репрезентации — он существует как напряжение намерения. Его репрезентацией можно считать слово «желание», связанное с активным глаголом, который участвует в субъекте и присутствует в нём, поскольку воплощает процесс идти — в смысле идти-желать. Динамичный образ выражает Бытие, присущее каждому из нас, вызывая Адвира: субъекта, обладающего правом желать. Я бы хотел назвать это состоянием «в желательности».. (^Dolto, 1992, стр. 44-45) Это утверждение влечет за собой множество важных последствий. Следует подчеркнуть, что бессознательный образ или репрезентация собственного тела обладает динамическим эффектом движения и страдает от стагнации. Он испытывает страдание от обездвиженности и утраты динамизма, который составляет желание как процесс становления. Нет нужды особо подчеркивать, насколько сильно психика женщин и сообществ ЛГБТКиАП+ страдает от навязанных им ограничений неподвижности и отсутствия свободы движения. Транссексуальность также может быть прочитана как движение вперед, как выражение желания. Однако всегда остается открытым и неизвестным вопрос возможностей для немужских тел, которые постоянно сталкиваются с токсичной невозможностью мужчин, ограниченных собственными парадигмами. Несмотря на все усилия по удержанию определённых тел и психик в плену, остаются свидетельства применения экономики наслаждения, которая опирается на использование страдания других, трансформируя его в формы собственного удовольствия. Это определяет пути социально приемлемого, запечатленного и стандартизированного сексуального желания. За пределами этого огромного пространства происходят борьба и сопротивление, формируются новые способы мышления, речи, действия и исполнения, а также устанавливается новое, что неизбежно предполагает отказ от существующих методов и мышления, которые во многих местах и ситуациях сегодня находятся на грани своей самоутверждающей, позитивизированной, бинарной и гетеронормативной жестокости. Мы пересматриваем эти особенности в собственном мышлении и в психоаналитической практике, которая во многом зависит от диалога с этим вагинальным «снаружи». Против этой агонии преступники разворачивают и готовят новые войны, в которых мужчины продолжают быть лишенными человечности, оставаясь лишь бесчеловечными существами. Таким образом, они стремятся свести всё к нулю, и поэтому всё всегда только начинается. Это исследование памяти, мемориалов и будущего демократий с 2016 года поддерживается FAPESP и CNPq, предоставляющими различные формы помощи, а также Министерством науки и технологий Польши. Исследование охватывает девять стран (Бразилия, Германия, Колумбия, Аргентина, Чили, Польша, ЮАР, Ангола, Япония) и двенадцать городов в указанных странах. В почти схематичной форме статья Э. Дж. Вуда (2018) стремится систематизировать различные формы разрешения на изнасилование в конфликтных ситуациях и в вооружённых группах, официально или неофициально связанных с государственными силами безопасности. Вуд считает, что разрешение на изнасилование является частью различных контекстов авторизации, полуавторизации или деавторизации, и указывает, что способ организации этих групп или неявные разрешения позволяют людям, не являющимся насильниками, становиться случайными насильниками или даже с удовольствием обнаруживать в себе скрытого насильника. Цитирую: «Например, согласно исследованию демобилизованных комбатантов на востоке Демократической Республики Конго (ДРК), 44 % согласились „в некоторой степени“ или решительно, что причинение вреда другим может приносить удовлетворение, 40 % обнаружили, что им трудно остановиться, когда они начали бить кого-то, а 8 % сказали, что нападение на других сексуально возбуждает. Таким образом, участие может в конечном итоге эндогенно изменить предпочтения таким образом, что комбатанты начинают предпочитать насилие, которое раньше вызывало у них отвращение» (Wood, 2018, стр. 7). Однако книга Айрис Чанг (2011) кажется демонстрирует безграничность мужской дегуманизации себя. Читая её и пытаясь рассмотреть воспроизведённые в ней фотографии, цитаты и примеры, мы обретаем уверенность в непоправимости и получаем убедительный и правдивый портрет крайностей, которых достигла гетеронормативная культура во время войн, и особенно во время японской оккупации Нанкина с 1937 года. Невозможно оценить цену, которую заплатила Чанг за то, чтобы оставить эту книгу, которая ещё долго будет уникальным свидетельством. Временами я отказывался цитировать отрывки, измученный прочитанным и лишённый психической поддержки для продолжения. Больше, чем желание забыть, я желал, чтобы это никогда и никем не было пережито, как будто пытался проснуться от кошмара, читая это. Владимир Гельфанд был солдатом Красной армии во время оккупации Германии. Несмотря на существовавший запрет на ведение дневников солдатами, он вел свой дневник. Его записи были опубликованы на русском языке и подверглись широкой критике за то, что якобы порочат честь славной Красной армии. Дневник на русском и выдержки из него на английском языке доступны на сайте Gelfand, 2023. Я осознаю, что могу способствовать сохранению предвзятого мнения об изнасилованиях, совершённых во время Второй мировой войны и других войн, будто они были исключительно присущи русской армии. Очевидно, что речь идёт не об этом. Однако ради беспристрастности и во имя защиты определённых групп нельзя отказаться от глубокого изучения некоторых аспектов вопиющих надругательств над памятью, совершаемых во имя мужской чести, независимо от того, кто их совершает и санкционирует. Речь скорее идёт о выделении одного примера из многих, который является предметом моего конкретного исследования, а не об утверждении какой-либо типизации, характерной для военных повествований, основанных на бинаризме «друг-враг / хороший-плохой парень / плохой парень». Полагаю, что все без исключения авторы библиографии, к которой мы обращались при написании статьи, лишены в этом отношении наивности. Эта цифра остаётся неопределённой. В разных исследованиях приводятся различные данные. Например, Гербхардт (2017) называет не менее 860 000 жертв (женщин, молодых девушек, а также мужчин и мальчиков) со стороны союзных войск и оккупационных сил. В качестве виновных он перечисляет русских, американцев, французов, бельгийцев, британцев, чехов и сербов. Однако многие заинтересованы выделить русских солдат как основных виновников, чтобы скрыть остальных. «Русские солдаты насилуют, американцы раздают сладости» — такова была процветающая пропаганда. Мартина мне порекомендовал мой друг Марсио Селигманн-Сильва, которому я хочу выразить благодарность. Мартин Дамманн — немецкий художник и исследователь. Он провёл глубокое исследование образов солдат вермахта и памятника советскому солдату в берлинском Трептауэр-парке (Dammann, 2010). Генеральный прокурор Украины Ирина Венедиктова заявила, что её ведомство собрало сообщения о сексуальном насилии со стороны российских войск в отношении мужчин и женщин всех возрастов, от детей до пожилых людей (перевод автора). В 2022 году Бразилия побьёт рекорд исторической серии: каждые шесть часов в стране убивают одну женщину только за то, что она женщина. О последних данных по количеству убийств женщин в Бразилии см. в статье Веласко, Грандин, Пиньони и Фариа, 2023. В настоящее время Бразилия занимает пятое место в мире по количеству убийств женщин. Что касается концептуального различия между фемицидом и феминицидом, рекомендую ознакомиться с Pasinato & Ávila, 2023. В этой связи я хотел бы направить читателя к моей статье «Возрождение тирании как оригинального элемента политики» (Endo, 2011), где подробно раскрываю этот политический феномен, основываясь на повторном прочтении книг Зигмунда Фрейда «Тотем и табу» и Джорджио Агамбена «Homo sacer: o poder soberano e a vida nua I». Это тема, заслуживающая отдельного рассмотрения. Ссылки Алексиевич, С. (2016). У войны нет женского лица. Companhia das Letras. [ Links ] Аль-Джазира (2022). ООН обнаружила «модель изнасилований» и других злоупотреблений России в Украине. Aljazeera [сайт]. 19 out. <https://www.aljazeera.com> [ Links ] Ash, L. (2015). Изнасилование Берлина. BBC News. 1 мая 2015. <https://www.bbc.com> [ Links ] Brasil, F. M. (2022). При Болсонаро «хороший бандит - мертвый бандит» приобретает новую версию. Uol News [веб-сайт], 15 июня. <https://noticias.uol.com> [ Links ] Бразилия 247 (2022). Вспомните другие случаи, когда Болсонару делал расистские замечания. Бразилия 247 [веб-сайт], 12 мая. <https://www.brasil247.com> [ Links ] Батлер, Дж. (2023). Тела, которые имеют значение: дискурсивные пределы секса (переводчики В. Даминелли и Д. Франсоли). n-1/Crocodile. [ Links ] Чанг, И. (2011). Изнасилование Нанкина: забытый холокост Второй мировой войны. Basic Books. [ Links ] Дамманн, М. (2010). Солдатские исследования: кроссдрессинг в вермахте. Хатье Канц. [ Links ] Дольто, Ф. (1992). Бессознательный образ тела. Перспектива. [ Links ] Эндо, П. К. (2011). Возрождение тирании как изначального элемента политики: диалоги между Зигмундом Фрейдом и Джорджо Агамбеном. In G. M. Ramos & N. V. A. Leite (Orgs.), Entreato: o poético e o analítico (Vol. 1, pp. 491-501). Mercado de Letras. [ Links ] Ференци, С. (1992). Языковая путаница между взрослыми и детьми. In S. Ferenczi, Obras completas. Sandor Ferenczi - Psicanálise IV (Á. Cabral, Trad.). WMF Martins Fontes. [ Links ] Фиск, Р. (2007). Великая война за цивилизацию: завоевание Ближнего Востока (С. Долински, трад.). Planeta do Brasil. [ Links ] Фрейд, С. (2015). Анализ фобии пятилетнего мальчика [Маленький Ганс]. В книге «Полное собрание сочинений С. Фрейда» (P. C. de Souza, Trad., Vol. 8). Companhia das Letras. (Оригинал работы опубликован в 1909 году) [ Links ] Фрейд, С. (2023). Маленький Ганс: анализ фобии пятилетнего мальчика (Р. Цвик, трад.; П. Эндо и Э. Соуза, библиогр. очерк). (Оригинальная работа опубликована в 1909 году) [ Links ] Гербхардт, М. (2017). Изнасилование немецких женщин в конце Второй мировой войны (N. Somers, Trad.). Polity Press. [ Links ] Гельфанд, В. (2023). Владимир Гельфанд. Дневник, письма 1946-1983 [сайт]. <http://gelfand.de/en/> [ Links ] Грэм-Харрисон, Э. (2022). Мужчины и мальчики среди предполагаемых жертв изнасилования российскими солдатами в Украине. The Guardian, 3 мая. <https://www.theguardian.com> [ Links ] IstoÉ (2014). «Я не насилую, потому что ты этого не заслуживаешь», - говорит Болсонару Марии ду Розарио. RevistaIstoÉ [YouTube-канал], 9 дек. <https://www.youtube.com> (Факт, произошедший в 2003 году) [ Links ] Локомотив истории (2020). Болсонару и его отвратительная речь: «Собака ищет кость». Locomotiva da História [YouTube-канал], 26 ноября. <https://www.youtube.com> [ Links ] Мальфран, Й. И. М.; Гени, Н. и Лаго, М. К. С. (2021). Эпистемицид и транс-некрополитика: деколониальные соображения о сценах латиноамериканских фильмов. Эпистемологии Юга, 5(2), 92-113. [ Links ] Пасинато, В. и Авила, Т. П. (2023). Криминализация фемицида в Латинской Америке: проблемы правовой концептуализации. Current Sociology, 71(1), 60-77. [ Links ] Steur, C. (Org.) (2014). Topographie de terreurs: Германия 1945: последние месяцы войны. Conradcitydruck. [ Links ] Телес, А. (2014). Амелинья Телес рассказывает о пытках, которые применяли люди полковника Устры, «героя» Болсонару. Opera Mundi [YouTube-канал], дек. <https://www.youtube.com> [ Links ] Веласко, К.; Грандин, Ф.; Пиньони, М. и Фариа, В. (2023). В 2022 году Бразилия побьет рекорд по количеству убийств женщин: одна женщина будет убита каждые 6 часов. G1 [веб-сайт], 8 марта. <https://g1.globo.com> [ Links ] Вуд, Э. Дж. (2018). Изнасилование как практика войны: к типологии политического насилия. Политика и общество, 00(0), 1-25. [ Links ] Получено: 04 сентября 2023 г.; Принято: 05 сентября 2023 г. ¹ Я хочу подчеркнуть сопоставление тел и трупов, поскольку одно является следствием другого. Быть просто телом - значит потенциально быть трупом. Игра с этими двумя словами с помощью скобок позволяет подчеркнуть эту одновременность

	Av. Dr. Cardoso de Melo. 1450 - 9° andar - Vila Olímpia 04548-005 São Paulo - SP - Brasil


	ПубликацияИнститут психоанализа Бразильского общества психоанализа в Сан-Паулу versão impressa ISSN 0103-5835 Missão Журнал «Психоанализ» стремится публиковать работы, которые могут способствовать подготовке психоаналитиков. Журнал понимает обучение в широком смысле, имея дело не только с конкретными знаниями психоанализа, но и с различными культурными продуктами, которые способствуют поддержанию рефлексии о человеке в современном мире. Таким образом, редакционная линия журнала стремится рассмотреть различные теоретические и технические концепции современного психоанализа, а также подчеркнуть артикуляцию психоанализа с другими областями гуманитарных наук.

Jornal de Psicanálise

versão impressa ISSN 0103-5835

J. psicanal. vol.56 no.105 São Paulo jul./dez. 2023 Epub 26-Ago-2024

(Не)место для женской памяти

Jornal de Psicanálise

Honored men usurp the bodies of raped women, and war has no woman’s face: only bodies

Abstract

Brief report on a field-research trip (Berlin, May 2022)

The (non-)place for women’s memory

Identity masks of power and violence as serious problems for psychoanalytic theory and clinical practice

Notes

References

Publication

Mission