| #9мая Вспомним
подвиги ветеранов!
|
||
 |
||
| В Трептов-парке на окраине
Берлина
сгущаются сумерки. Я смотрю на возвышающийся надо мной на фоне
закатного неба памятник воину-освободителю. Стоящий на обломках свастики солдат высотой 12 метров в одной руке держит меч, а на другой его руке сидит маленькая немецкая девочка. Здесь похоронены пять тысяч из 80 тысяч советских солдат, погибших в битве за Берлин в период с 16 апреля по 2 мая 1945 года. Колоссальные пропорции этого монумента отражают масштабы жертв. На вершине постамента, куда ведет длинная лестница, виден вход в памятный зал, освещенный как религиозная святыня. Мое внимание привлекла надпись, напоминающая, что советские люди спасли европейскую цивилизацию от фашизма. Но для некоторых в Германии этот мемориал - повод для иных воспоминаний. Дневник Владимира Гельфанда Лейтенант Владимир Гельфанд, молодой еврей родом из Украины, с 1941 года и до конца войны вел свои записи с необыкновенной искренностью, несмотря на существовавший тогда запрет на ведение дневников в советской армии. Его сын Виталий, который позволил мне почитать рукопись, нашел дневник, когда разбирал бумаги отца после его смерти. Дневник был доступен в сети, но теперь впервые публикуется в России в виде книги. Два сокращенных издания дневника выходили в Германии и Швеции. Дневник повествует об отсутствии порядка и дисциплины в регулярных войсках: скудные рационы, вши, рутинный антисемитизм и бесконечное воровство. Как он рассказывает, солдаты воровали даже сапоги своих товарищей. В феврале 1945 года воинская часть Гельфанда базировалась недалеко от реки Одер, готовясь к наступлению на Берлин. Он вспоминает, как его товарищи окружили и захватили в плен немецкий женский батальон. "Позавчера на левом фланге действовал женский батальон. Его разбили наголову, а пленные кошки-немки объявили себя мстительницами за погибших на фронте мужей. Не знаю, что с ними сделали, но надо было бы казнить негодяек безжалостно", - писал Владимир Гельфанд. Один из самых показательных рассказов Гельфанда относится к 25 апреля, когда он был уже в Берлине. Там Гельфанд впервые в жизни прокатился на велосипеде. Проезжая вдоль берега реки Шпрее, он увидел группу женщин, тащивших куда-то свои чемоданы и узлы. "Я спросил немок, где они живут, на ломаном немецком, и поинтересовался, зачем они ушли из своего дома, и они с ужасом рассказали о том горе, которое причинили им передовики фронта в первую ночь прихода сюда Красной Армии", - пишет автор дневника. "Они тыкали сюда, - объясняла красивая немка, задирая юбку, - всю ночь, и их было так много. Я была девушкой, - вздохнула она и заплакала. - Они мне испортили молодость. Среди них были старые, прыщавые, и все лезли на меня, все тыкали. Их было не меньше двадцати, да, да, - и залилась слезами". "Они насиловали при мне мою дочь, - вставила бедная мать, - они могут еще прийти и снова насиловать мою девочку. - От этого снова все пришли в ужас, и горькое рыдание пронеслось из угла в угол подвала, куда привели меня хозяева. "Оставайся здесь, - вдруг бросилась ко мне девушка, - ты будешь со мной спать. Ты сможешь со мной делать все, что захочешь, но только ты один!" - пишет Гельфанд в своем дневнике. "Пробил час мести!" Призывы отомстить за Отчизну, подвергшуюся нападению Вермахта, были поняты как разрешение проявлять жестокость. Даже молодые женщины, солдаты и медработники, не выступали против. 21-летняя девушка из разведотряда Аграненко говорила: "Наши солдаты ведут себя с немцами, особенно с немецкими женщинами, совершенно правильно". Кое-кому это казалось любопытным. Так, некоторые немки вспоминают, что советские женщины наблюдали за тем, как их насилуют, и смеялись. Но некоторые были глубоко шокированы тем, что они видели в Германии. Наталья Гессе, близкий друг ученого Андрея Сахарова, была военным корреспондентом. Позже она вспоминала: "Русские солдаты насиловали всех немок в возрасте от 8 до 80. Это была армия насильников". Выпивка, включая опасные химикаты, украденные из лабораторий, играла значительную роль в этом насилии. Похоже, что советские солдаты могли напасть на женщину, только предварительно напившись для храбрости. Но при этом они слишком часто напивались до такого состояния, что не могли завершить половой акт и пользовались бутылками - часть жертв была изуродована таким образом. Тема массовых бесчинств Красной Армии в Германии была так долго под запретом в России, что даже теперь ветераны отрицают, что они имели место. Лишь некоторые говорили об этом открыто, но без всяческих сожалений. Командир танкового подразделения вспоминал: "Они все поднимали юбки и ложились на кровать". Он даже хвалился, что "два миллиона наших детей родились в Германии". Способность советских офицеров убедить себя, что большинство жертв были либо довольны, либо согласны с тем, что это была справедливая плата за действия немцев в России, удивительна. Советский майор заявил в то время английскому журналисту: "Наши товарищи так изголодались по женской ласке, что часто насиловали шестидесяти-, семидесяти- и даже восьмидесятилетних к их откровенному удивлению, если не сказать удовольствию". Можно только наметить психологические противоречия. Когда изнасилованные жительницы Кенигсберга умоляли своих мучителей убить их, красноармейцы считали себя оскорбленными. Они отвечали: "Русские солдаты не стреляют в женщин. Так поступают только немцы". Красная Армия убедила себя, что, поскольку она взвалила на себя роль освободительницы Европы от фашизма, ее солдаты имеют полное право вести себя, как им заблагорассудится. Чувство превосходства и унижение характеризовали поведение большей части солдат по отношению к женщинам Восточной Пруссии. Жертвы не только расплачивались за преступления Вермахта, но и символизировали собой атавистический объект агрессии - такой же старый, как и сама война. Они изнасиловали всех немок в возрасте от 8 до 80 лет И книги, что гуглятся на раз-два расскажут много того, о чем не покажет Пу. |
||
© Fanfics.me
Russian
Twilight is gathering in Treptower Park on the outskirts of Berlin. Against the evening sky I look at the towering monument to the Soviet liberator soldier above me.
The twelve-metre soldier, standing on the fragments of a swastika, holds a sword in one hand, while a little German girl sits on his other arm.
Five thousand of the 80,000 Soviet soldiers who died in the Battle of Berlin between 16 April and 2 May 1945 are buried here.
The colossal proportions of the monument reflect the scale of the sacrifice. At the top of the pedestal, reached by a long staircase, one can see the entrance to the memorial hall, lit like a religious shrine.
My attention was drawn to an inscription recalling that the Soviet people saved European civilization from fascism.
But for some people in Germany, this memorial prompts very different memories.
Vladimir Gelfand’s Diary
Lieutenant Vladimir Gelfand, a young Jew from Ukraine, kept his notes from 1941 until the end of the war with extraordinary candor, despite the prohibition then in force against keeping diaries in the Soviet Army.
His son Vitaly, who allowed me to read the manuscript, found the diary while sorting through his father’s papers after his death. The diary had been available online, but it was now being published in Russia as a book for the first time. Two abridged editions of the diary had appeared in Germany and Sweden.
The diary tells of the lack of order and discipline in regular troops: meager rations, lice, routine antisemitism and endless theft. According to Gelfand, soldiers even stole their comrades’ boots.
In February 1945 Gelfand’s military unit was stationed near the Oder River, preparing for the offensive on Berlin. He recalls how his comrades surrounded and captured a German women’s battalion.
“The day before yesterday a women’s battalion was operating on the left flank. It was completely smashed, and the captured German she-cats declared themselves avengers of husbands killed at the front. I do not know what was done with them, but the wretches ought to have been executed mercilessly,” Vladimir Gelfand wrote.
One of Gelfand’s most revealing accounts concerns 25 April, when he was already in Berlin. There Gelfand rode a bicycle for the first time in his life. Riding along the bank of the Spree, he saw a group of women dragging suitcases and bundles somewhere.
“I asked the German women, in broken German, where they lived and why they had left their home, and in horror they told me of the grief inflicted on them by the advance troops on the first night the Red Army arrived here,” the diarist writes.
“They stuck it in here,” a beautiful German woman explained, lifting her skirt, “all night, and there were so many of them. I was a girl,” she sighed and began to cry. “They ruined my youth. Some were old and pimply, and all of them climbed on me, all of them thrust into me. There were no fewer than twenty, yes, yes,” and she burst into tears.
“They raped my daughter in front of me,” the poor mother put in. “They may come back and rape my girl again.” At this everyone was horrified again, and bitter sobbing swept from corner to corner of the basement into which the owners had brought me.
“Stay here,” the girl suddenly rushed toward me. “You will sleep with me. You can do anything you want to me, but only you!” Gelfand writes in his diary.
“The hour of revenge has struck!”
Calls to avenge the homeland attacked by the Wehrmacht were understood as permission to display cruelty. Even young women — soldiers and medical workers — did not object. A twenty-one-year-old woman from Agranenko’s reconnaissance detachment said: “Our soldiers behave toward the Germans, especially German women, absolutely correctly.”
Some found it curious. A number of German women later recalled that Soviet women watched them being raped and laughed. Others, however, were deeply shocked by what they saw in Germany. Natalya Gesse, a close friend of the scientist Andrei Sakharov, was a war correspondent. She later recalled: “Russian soldiers raped every German female from eight to eighty. It was an army of rapists.”
Alcohol, including dangerous chemicals stolen from laboratories, played a significant role in this violence. It appears that Soviet soldiers could attack a woman only after first drinking for courage. But they too often drank themselves into such a state that they could not complete intercourse and used bottles instead; some victims were mutilated in this way.
The subject of mass outrages by the Red Army in Germany was taboo in Russia for so long that even now veterans deny they occurred. Only a few spoke about it openly, and without any regret. A tank-unit commander recalled: “They all lifted their skirts and lay down on the bed.” He even boasted that “two million of our children were born in Germany.”
The ability of Soviet officers to convince themselves that most victims were either pleased or accepted what happened as a just payment for German actions in Russia is striking. A Soviet major told an English journalist at the time: “Our comrades had become so starved for female affection that they often raped women of sixty, seventy and even eighty, to their frank surprise, if not pleasure.”
One can only sketch the psychological contradictions. When raped women in Königsberg begged their tormentors to kill them, Red Army soldiers felt insulted. They answered: “Russian soldiers do not shoot women. Only Germans do that.” The Red Army had convinced itself that because it had assumed the role of liberating Europe from fascism, its soldiers had the full right to behave as they pleased.
A sense of superiority and humiliation characterized the behavior of a large proportion of the soldiers toward the women of East Prussia. The victims were not only paying for the crimes of the Wehrmacht; they also symbolized an atavistic target of aggression as old as war itself.
“They raped every German female from eight to eighty.”
And books that can be found with a simple search will tell you much that Putin will not show you.
© Fanfics.me
