Олеся Куцька

 
Анализируются отношения между польским населением и советскими военнослужащими во время пребывания Красной Армии на территории Польши в конце Второй мировой войны. Путем обобщения фактов, задекларированных предыдущими исследователями, определяется характер взаимоотношений сторон и причины его формирования; определяются мероприятия советского военно-политического командования по предупреждению преступлений красноармейцев по отношению к местному населению; приводятся комментирования по поводу негативного восприятия жителями Польши чужой армии на своих землях.

Послевоенное состояние представляет собой одну из самых сложных ситуаций, когда завершение военных действий влечёт за собой целый ряд проблем: политическое согласование их итогов для каждой из участвующих сторон, восстановление экономики, перестройку социальных отношений внутри стран, а также выстраивание взаимодействия между местным населением и военнослужащими другой страны, части которой по политическим или военным причинам оказались на их территории. Последний аспект имеет не менее важное значение для изучения политических, социологических, психологических и исторических процессов.

Понимание ключевых принципов пребывания войск на территории другого государства даёт представление о формировании поведения украинских военнослужащих в рамках миротворческих, стабилизационных и гуманитарных миссий, позволяет выявить допущенные ошибки или упущения и создать основу для прогнозирования возможных сценариев развития событий. Формирование отношений между населением стран Европы и красной армией в годы и после окончания Второй мировой войны остаётся важным источником для анализа этих связей. Однако такие исследования требуют индивидуального подхода к каждой стране, так как восприятие чужих войск зависело от довоенных политических отношений между государствами, от степени участия в войне, от дальнейших военно-стратегических планов и политического курса той страны, чьи части находились на территории другой, от поведения самих военнослужащих и готовности местного населения воспринимать их как освободителей или как оккупантов.

Целью данной работы является анализ имеющихся сведений о пребывании красной армии на территории Польши, исследование характера взаимоотношений между польским населением и советскими солдатами, а также выявление причин, по которым гражданское население Польши воспринимало данный период как новую оккупацию.

Вопрос о взаимоотношениях между польским населением и красноармейцами в советских публикациях практически не поднимался. Однако этот аспект находит отражение в работах современных исследователей. В первую очередь стоит отметить труды отечественных историков А. Буцко и М. Свеженцева, которые осторожно пересматривают прежние представления о советском солдате как исключительно освободителе. Среди российских исследователей стоит выделить А. Сенявскую, хотя её работы, по нашему мнению, в большей степени сосредоточены на психологических аспектах и страдают стремлением оправдать девиантное поведение советских солдат. Более основательные исследования последствий пребывания красной армии на польских землях были представлены польскими историками: М. Зарембой, К. Ковальским, М. Крогульским, С. Луциком и др. Эти авторы вводят в научный оборот фактический материал, который ранее не обсуждался, предлагая альтернативную оценку восприятия советских войск польским населением. Таким образом, проблема отношений между жителями Польши и красной армией не является «белым пятном» в истории, но требует дальнейших непредвзятых исследований, учитывающих обе стороны.

При анализе позиции СССР в отношении действий красной армии на польской территории в 1944–1945 гг. необходимо учитывать, что среди стран антигитлеровской коалиции у Советского Союза не было столь напряжённых отношений, как с Польшей. Причины этого заключаются, в частности, в следующем:

¹ Как известно, 17 сентября 1939 года красная армия пересекла советско-польскую границу. Советская пропаганда объясняла это тем, что СССР «взял под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии». После присоединения этих территорий к СССР усилилось враждебное отношение как польского правительства В. Сикорского, так и значительной части польского общества к Москве. 4 января 1944 года польское правительство во главе уже с С. Миколайчиком вернулось к этому вопросу, выступив с претензиями к Москве по поводу западноукраинских и западнобелорусских земель. В ответном заявлении Совнаркома, опубликованном через неделю, подчёркивалось, что «Польша должна возродиться не путём захвата украинских и белорусских территорий, а путём возвращения исконных польских земель, ранее захваченных Германией. Без этого невозможно объединить польский народ в одном государстве».

2. Тайные расстрелы польских пленных (более известные как «Катынская трагедия») стали одной из причин неприятия населением Польши прихода на их земли Красной армии. Как известно, тысячи поляков попали в советский плен в сентябре 1939 года, когда в Польшу одновременно вторглись Германия и Советский Союз. А уже весной следующего года, на заседании Политбюро 5 марта 1940 года, Л. Берия подготовил записку, в которой указывалось, что в лагерях Старобельска, Козельска и Осташкова содержатся 14 700 человек, а ещё 11 000 — в тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии^8. И поскольку они являются «контрреволюционными элементами», их следует расстрелять. Почему это решение было принято в такой спешке — неизвестно. Ведь ещё месяц назад о расстреле речи не шло: пленных пытались перевоспитать, убедить в преимуществах советского строя.

Через год после массовых казней о них узнали нацисты, которые в то время уже находились в состоянии войны с СССР, и широко «раскрутили» это военное преступление. Непризнание официальной Москвой своей вины вызвало недоверие у польского населения даже к самым благородным пропагандистским декларациям, звучавшим от советского командования. Украинский историк А. Зинченко отметил, что «в польской памяти эта трагедия функционирует до сих пор как акция уничтожения польской элиты»^8.

3. Избрание Сталиным курса на создание после войны правительства Польши, лояльного к Советскому Союзу, сопровождалось формированием Польского комитета национального освобождения (ПКНО) под эгидой польских коммунистов в г. Хелм. С переездом ПКНО в Люблин он стал более известен как «Люблинский комитет». В кругах эмигрантского правительства создание ПКНО вызвало как минимум возмущение. Польское телеграфное агентство распространило следующее правительственное заявление: «Попытка кучки узурпаторов навязать нации своё политическое руководство»^1. Уместно привести комментарий Х. Граля: «Статистический поляк в своём большинстве был убеждён, что у него есть правительство. Не первый раз польское правительство существует, хотя и находится в изгнании. Эмиграция в истории Польши — не новое явление… Есть польское правительство. Есть польская армия. Есть её казна и т. д. И есть структура, которая имела свою эманацию в виде польского подпольного государства. Всё — на всей территории бывшей Речи Посполитой во всё время войны. И появляется новый порядок, который говорит: “Нет никакого правительства”»^4.

4. Политический аспект вступления Красной армии на территорию Польши. После разрыва отношений с эмигрантским правительством весной 1943 года советское верховное командование получило принципиальное согласие на это вступление в начале июля 1944 года от делегации созданного в Варшаве подпольного парламента — Краевого совета народовой. Соответствующее соглашение между СССР и ПКНО было подписано позже — 26 июля 1944 года^13. Однако признание последнего Москвой и его прибытие в конце июля в «очищенный» от отрядов АК Люблин создали новую ситуацию на польских землях. На территории между Бугом и Вислой, а также на Белостокской земле, по сути, было создано новое государство. Под прикрытием Красной армии и НКВД руководство ПКНО внедряло новые законы, аналогичные советским^15.

5. Выборочный подход советского военно-политического руководства в налаживании связей с польской местной администрацией. Командование давало войскам чёткие и недвусмысленные указания сотрудничать и оказывать помощь только той местной власти, которую оно считало легитимной. Подчёркивалось также, что кроме представительств ПКНО никакие другие организации, претендующие на власть, не признаются, с ними не вступать в переговоры и рассматривать их как самозванцев^13.

6. Непонятным для значительной части польского населения стало причисление Армии Крайовой к «враждебно настроенным». Так, в мае 1944 года была обнародована директива заместителя наркома внутренних дел СССР И. Серова и начальника войск НКВД по охране тыла действующей армии генерал-майора Е. Горбатюка. В ней сообщалось, что на территории, которую планировалось очистить от немецких войск летом 1944 года, «враждебно настроенные к нам группы населения» будут стремиться «ударить нам в спину». К числу «враждебных» были отнесены все вооружённые организации, подчинявшиеся польскому правительству в эмиграции^10.

Такая характеристика АК объяснялась прежде всего тем, что её действия должны были реализовать план под кодовым названием «Бужа», предусматривавший занятие Армией Крайовой городов, оставленных немцами, с целью установления там пролондонской администрации до прихода Красной армии^7. Однако агрессивное отношение к последней не было безосновательным. По мнению Х. Граля, «смертельный удар польским подпольным структурам, которые добросовестно в определённый момент “вышли на поверхность” в 1944-м, нанесли силы НКВД после так называемой “Вильнюсской операции”»^4.

7. Варшавское восстание. В то время как коммунисты и их союзники из ПКНО создавали основы государственной администрации в так называемой «Люблинской Польше», по другую сторону советско-германского фронта поляки предприняли последнюю попытку отстоять свой суверенитет — началось Варшавское восстание. Основной целью повстанцев было вытеснение оккупантов из города и поддержка дальнейшей борьбы против гитлеровской коалиции. При этом особое значение придавалось освобождению Варшавы до подхода советских войск, чтобы подчеркнуть независимость польского государства. Второстепенной целью было восстановление эмигрантского правительства и недопущение навязывания Москвой Польского комитета национального освобождения.

Вокруг причин «провала» восстания до сих пор ведутся острые политические и научные споры, среди которых выделяются три основные версии: во-первых, предательство повстанцев со стороны СССР, руководство которого приостановило наступление Красной армии; во-вторых, отсутствие предварительных договорённостей и взаимодействия между повстанцами и Красной армией; в-третьих, исключительное значение польской столицы для военно-политического командования Германии, особенно в вопросе удержания фронта у восточных границ рейха. Кроме того, гитлеровцы опасались установления «косвенного сотрудничества между восставшими поляками и русскими, которые вели наступление»^3.

Общая оценка внутренней ситуации в Польше накануне вступления Красной армии была охарактеризована Отделом по изучению иностранных армий Востока Генерального штаба СССР следующим образом:
«1. Безусловно антинемецкие настроения всех слоёв населения.
2. Антикоммунистические настроения буржуазии, ориентированной на Англию, и большей части крестьянства.
[…]
3. Сохранение партийной раздробленности, как это было характерно для довоенной Польши…»^12, с. 40.

Более детальное распределение польского населения по отношению к Красной армии даёт украинский историк А. Буцко, условно разделяя его на три группы.

Первая, самая многочисленная, включала сторонников ППР и левого крыла Крестьянской партии. Эти люди с радостью восприняли приход Красной армии и с надеждой смотрели на перспективы демократических преобразований в стране.

Вторая группа состояла преимущественно из зажиточных крестьян и демократически настроенной интеллигенции. Хотя они и признавали роль Красной армии в освобождении Польши, окончательно не определились в своём отношении к происходящему.

Третья группа объединяла сторонников лондонского эмигрантского правительства — в основном крупных фабрикантов, помещиков, высших офицеров, часть интеллигенции и мелкую буржуазию. Они мечтали об освобождении Польши западными союзниками и возвращении к конституционному строю 1935 года. Эти люди с недоверием и страхом встретили Красную армию, а впоследствии многие из них стали на путь вооружённой борьбы против советской военной администрации и новых властей^1, с. 59–60.

Настроения населения отличались также в зависимости от регионов. На территориях, включённых гитлеровцами в состав рейха, отношение к Красной армии было сдержанным и недоверчивым. На митингах и собраниях не наблюдалось того энтузиазма, который был характерен для восточных районов страны. Советская сторона объясняла это влиянием геббельсовской пропаганды, отсутствием объективной информации и действиями немцев по вовлечению поляков в систему фольксдойче. В последнюю включались все лица евангелического вероисповедания, если отец или мать были немцами^1, с. 52.

Территории Лодзинского и Познанского воеводств имели некоторые особенности по сравнению с другими регионами, включёнными в рейх. Жестокое подавление польской государственности, лишение гражданских прав и насильственная германизация вызвали особенно острое недовольство у местных жителей. По этой причине отношение к Красной армии в этих воеводствах было более тёплым и искренним. Во многих населённых пунктах, особенно в городах, почти всё население выходило встречать советские войска. Люди снимали головные уборы и скандировали лозунги в честь Красной армии^1, с. 52–53.

По мнению российского историка А. Сенявской, основная масса польского населения, преимущественно крестьянского, оставалась аполитичной, нейтральной и политически дезориентированной. Для этих людей были важны, прежде всего, гарантии жизни и собственности, возможность ведения собственного хозяйства и восстановление нормальных бытовых условий^14.

Отношение польского населения к красноармейцам. Воспоминания о восприятии прихода Красной армии поляками сильно различаются. Так, газета «Правда» от 2 августа 1944 года в статье «В Варшаву!» писала:
«На дорогах, по которым идут полки, целыми днями стоят толпы людей. Они встречают наших танкистов и пехотинцев букетами цветов, угощают фруктами. В Люблине, Демблине, Пулавах и Гарволине подобные встречи превращались в импровизированные манифестации»^9, с. 291.

Аналогичные сообщения содержатся и в донесении начальника политического отдела 60-й армии начальнику политуправления 1-го Украинского фронта от 6 августа 1944 года:
«В населённых пунктах навстречу нашим передовым частям выходят на улицы почти все жители… Местные жители охотно предоставляют своё жильё для размещения военных учреждений и отдыха военнослужащих, стараются обслужить их как можно лучше и угостить тем, что имеют. Они активно участвуют в выявлении немецких военных объектов и трофейных складов»^9, с. 292.

Однако часть населения Польши с настороженностью наблюдала за действиями красноармейцев. Известны случаи, когда жители, заметив советских солдат и офицеров, бросали всё и прятались^1, с. 46. Например, при наступлении Красной армии в сёла Вайцехув и Радзванув жители скрылись, а оставшиеся отказывались дать воду бойцам, ссылаясь на то, что немцы забрали все вёдра. В этих же сёлах некоторые жители не позволяли советским офицерам заходить в их дома^12, с. 41.

Польский исследователь К. Ковальский комментирует ситуацию следующим образом: «Со страхом и недоверием, но поляки пытались любезно принимать россиян. Они пытались сделать совместные фотографии, иногда люди бросали цветы солдатам, проходившим по улицам. Советские и польские представители власти делали публичные заявления к жителям с просьбой благосклонного отношения к размещению Красной армии. Вот отрывок одной из брошюр: „Граждане! … Мы призываем вас к любезным взаимоотношениям с Красной армией … Да здравствует Великая армия союзников“»^16.

В свою очередь польская писательница М. Домбровская отметила, что она ничего не знает об эйфории и цветах в честь Красной армии. Скорее ощущался сумм за потерю независимости, чем радость от побега немцев^17. Она отметила, что в 1944 году отношения поляков и красноармейцев были плохими. При этом приводится докладная коменданта АК округа Бельск Подляски: «Советы убеждены, что они ведут борьбу за Польшу и поэтому поляки с благодарностью должны поставлять их. Отношения с поляками становятся все ворожишимы, нередко мы слышим фразу: „Польска рожа не умеет говорить по-русски“»^17.

Заслуживает отдельного внимания отношение руководства АК к советским гражданам, которое в основном и так колебалось от настороженного к вражескому, начало еще больше ухудшаться. На территории Польши неоднократно были зафиксированы случаи разоружения и расстрела красноармейцев, бежавших из немецкого плена^11.

Мероприятия советского военно-политического руководства с лета 1944 (сдача оружия и интернирование в СССР части бойцов АК), по мнению польского историка Г. Назаревича, «возбуждали в них чувство незаслуженной обиды и понятного разочарования … Эта несправедливость по отношению к людям, которые страдали не за свою вину, была преградой для политической поляризации в рядах АК и давала почву антисоветской пропаганде»^11.

Польские подпольные организации и их вооруженные формирования бойкотировали усилия Красной армии, ПКНО и ППР в вопросах организации государственности и хозяйственной администрации; совершали нападения на местные органы власти и красноармейцев; вели антисоветскую пропаганду. Более того, проэмигрантское подполье с целью вызвать недовольство у польского населения, оказывало аморальные действия под видом красноармейцев^1.

Свое видение причин негативного отношения польского населения к красноармейцам украинский историк М. Свеженцева выражает следующим образом: «Проблема заключается в том, что мы действительно не знаем, в связи с чем конкретные представители польского населения негативно воспринимают советское войско: это дело сугубо политического и военного соперничества, иначе говоря, дело в том, что это именно советская армия; или проблема может заключаться лишь в том, что это просто войско, то есть „центр беспокойства“, который приносит с собой не только материальную нагрузку на местных людей, но и достаточно часто несет угрозу для жизни»^12.

Отношение красноармейцев к полякам. Сложная политическая ситуация требовала от военно-политического руководства СССР решения многих своеобразных задач, в том числе морально-психологической подготовке солдат и офицеров Красной армии к вступлению в зарубежные страны. Поэтому накануне вступления на территорию Польши среди личного состава советских войск была проведена политико-идеологическая подготовка к этому событию. Ее проводили военные советы, политорганы и партийные организации всех уровней. Так, военный совет и политуправления 1-го Белорусского фронта разослали по всем отделам справку по истории польского государства, которая давала характеристику ее устройства, политико-экономическому положению, культуре, быту и менталитета населения. Были прочитаны лекции, доклады, проведены беседы^14. Вот как описывает проведенную одну из таких лекций писатель М. Колосов: «Как нам вести себя на территории Польши? Как на земле дружественной страны … Помните: вы не дома, но и не в гостях. Без разрешения ничего не берите, лес не рубите, местному населению не предлагайте советских денег». Однако, в основном советские солдаты не понимали этих установок и говорили: «Что это значит? Мы освобождаем их территорию, а дрова не руби, солому не трогай и даже кувшина молока купить нельзя? А кто нам заплатит за тех солдат, которые погибли здесь? …»^14.

Итак, можно проследить раздражительность и озлобленность советских солдат в отношении мирных поляков. Здесь стоит вспомнить записи из дневника сержанта Н. Нестерова, где он отмечал следующее: «Сегодня выходной. Поляки хорошо одетые собираются в одном доме и сидят парочками. Даже как-то не по себе делается. Разве я бы не смог посидеть так?» Подобные настроения отмечаются и в дневнике младшего лейтенанта В. Гельфанда, который 22 ноября записал свои впечатления о городе Минск-Мазовецкий: «Шумные праздничные толпы, женщины, как одна, в белых шляпках … мужчины в треугольных шапках и шляпах — грубые, аккуратные, пустые. Сколько их! Как это не похоже на обычную человеческую жизнь. Кажется, что люди сами живут и двигаются намеренно только ради того, чтобы на них посмотрели другие …» По-другому реагирует на поляков, ходящих по селу в выходной день, А. Родин: «Поражало жизнелюбие поляков, переживших ужасы войны и немецкой оккупации! … Хорошие, элегантные женщины-польки, которые в будни — обычные крестьянки, сгребают навоз, неутомимо работают по хозяйству. Пожилые женщины также выглядят свежо и молодо …»^5.

Мероприятия советского командования с целью предотвращения преступности красноармейцев на польских землях. Как вывод можно констатировать, что внутреннее состояние красноармейцев было сложным и противоречивым, а у советского командования еще не было соответствующего опыта удержания их от позорных поступков. Последние, соответственно, негативно влияли на восприятие польским населением прихода Красной армии. Так, маршал К. Рокоссовский по этому поводу докладывал: «Отмечается неудовлетворительная внешняя подтянутость личного состава … части подразделений в населенные пункты приходят шумно, не строем, некоторые офицеры — с расстегнутыми воротниками, руки в карманах. Имеют место случаи самоуправства: отбирают лошадей у гражданского населения или заменяют их, военнослужащие рвут фрукты в садах, заходят в огороды, тянут товары из магазинов»^11.

Советское высшее военно-политическое командование и руководство на местах пытались повлиять на подобную ситуацию. Так, в директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта «О линии поведения личного состава во взаимоотношениях с населением польского государства» от 26 июля 1944 отмечалось: «… правильное поведение войск имеет большое политическое значение как для авторитета Красной армии в глазах польского населения, так и для дела скорейшего разгрома гитлеровцев»^11.

В другом документе — приказе Ставки Верховного Главнокомандования Красной армии об охране имущества польских государственных учреждений, частных владельцев и городских самоуправлений от 9 августа 1944 года — отмечалось: «При освобождении территории Польши от немецких оккупантов отдельные части и соединения, а также трофейные органы фронтов не учитывают особенностей, вытекающих из наших дружественных отношений с Польским комитетом национального освобождения, и совершенно неправильно относят к разряду трофеев имущество, которое принадлежит польским организациям, частным владельцам и городской власти». При этом уточнялось, что именно относится к военным трофеям, а что — нет, и каким образом передавать имущество на освобождённой территории соответствующим польским органам【Читаемость до: 87%, после: 100%】.

В конце документа отдельным пунктом указывалось: «Строго наказывать, вплоть до передачи в военный трибунал, всех лиц, независимо от звания и должности, уличённых в самоуправстве и самовольном изъятии имущества у местного населения». Устанавливалась ответственность командиров и начальников, которые не остановили случаи самоуправства или способствовали им.

Указанные документы привели к усилению контроля за поведением красноармейцев со стороны командиров и комиссаров и ограничению их выхода в город. Так, по воспоминаниям того же Д. Самойлова, контроль был строгим: «... в Польше нас держали под строгим контролем, — отмечал он. — Сбежать из расположения было трудно. А за шалости строго наказывали».

Преступления красноармейцев против польских граждан. Тем не менее, вышеуказанные документы и меры по их реализации не дали ожидаемого результата. Поведение красноармейцев по-прежнему отмечалось позорными поступками и преступлениями в отношении польского населения. В основном речь идёт о случаях мародёрства, воровства, пренебрежительного отношения к гражданским, изнасилованиях. Как отмечала А. Ванцеж-Глюза, «советские солдаты грабили польские города и сёла, уже разрушенные», уничтожали и грабили обозы беженцев. Есть сведения, что город Збоншичек был ограблен, а затем намеренно подожжён. Город Бане был сильно разрушен, на его улицах остались тела мирных жителей, которые, по словам советских солдат, были убиты ими «в отместку».

Польский исследователь М. Крогульский указывает, что «советское правительство рассматривало нашу страну как колонию, а национальную собственность — как военный трофей». По его данным, к началу июля 1945 года около 84 000 железнодорожных вагонов, предназначенных для перевозки грузов, были загружены «военными трофеями» для Советского Союза. Кроме того, Красная армия использовала оккупированные территории, не заботясь об их экологическом состоянии. Массово вырубались леса, происходили многочисленные случаи браконьерства и незаконного вылова рыбы в промышленных масштабах.

Имеются сведения, что на железнодорожной линии Краков — Тарнув была организована система грабежа пассажиров. Всё происходило так: ночью поезд останавливался на станции, в вагоны заходили люди в форме и головных уборах НКВД, отбирали багаж, деньги, иногда раздевали пассажиров до нижнего белья.

Анализ преступлений красноармейцев показывает, что они часто совершались под воздействием алкоголя. Например, 9 мая 1945 года советские солдаты ворвались в один из домов в Дзядлово и убили 19 жителей. А 20 июля 1945 года двое солдат, ища водку в доме в Неполомице, убили хозяина.

Советские гарнизоны часто формировались методом насилия. Так, в 1947 году в Клушево советские военные, размещаясь в аэропорту, без церемоний выбросили на улицу рабочих кирпичных печей. При этом заявили: «Радуйтесь, что вас просто выгнали. Мы — армия, имеем право здесь находиться, а бывшие немецкие районы — это наша добыча».

Особенно широко освещаются случаи противоправного и унизительного поведения красноармейцев по отношению к женщинам. Согласно данным российского федерального архива от 28 мая 1974 года, приведённым в докладной записке о «депортациях и преступлениях при депортациях», только в Силезском приграничном округе после возобновления наступления в январе 1945 года были зафиксированы изнасилования, совершённые военнослужащими 4-го гвардейского стрелкового корпуса, 9-го и 5-го гвардейского танкового корпуса, 9-го механизированного корпуса, 61-й армии.

Уездный комитет города Щецина составил доклад, в котором указано количество изнасилований, совершённых красноармейцами в городе и окрестностях. С 15 апреля по 7 июля 1945 года было зафиксировано изнасилование 12-летней девочки в Краже, 30 случаев изнасилования женщин в возрасте от 14 до 70 лет в Гжмице. И это данные всего лишь за один район за период менее трёх месяцев.

Однако лишь небольшая часть женщин подавала официальные жалобы. Обычно они сообщали о преступлениях в двух случаях: когда сексуальное насилие сопровождалось избиением и требовалась госпитализация, или когда оно приводило к беременности. Так, в Торуни с февраля по октябрь 1945 года было зафиксировано более 50 изнасилований, однако большинство женщин заявляли о насилии лишь для получения разрешения на аборт.

В дополнение к стыду и травмам, вызванным сексуальным насилием, побочным следствием изнасилований стали венерические заболевания. По данным полиции в Гнезно, где в 1945 году дислоцировалось множество военных частей (как польских, так и советских), 40% женщин были инфицированы^22.

Однако существуют и другие взгляды на взаимоотношения красноармейцев с польскими женщинами. Например, поэт Д. Самойлов отмечал: «... женщины были отрадно красивы и кокетливы, они пленяли нас поведением, воркующим языком... и сами попадали в плен грубоватой мужской силы и солдатского мундира»^5. Противоречивые сведения содержатся и в дневнике младшего лейтенанта В. Гельфанда. С одной стороны, он писал, что полячки «... заманивали наших бойцов и офицеров в свои объятия, а когда дело доходило до постели, отрезали половые органы бритвой, душили руками за горло, выцарапывали глаза». С другой стороны, в другом месте он отмечал: «Спутницами мне в одном из сёл стали красивые девушки-полячки. Они называли меня господином, но были неприкосновенны. Я одну из них похлопал нежно по плечу в ответ на её замечание об отсутствии мужчин и утешил её открытой дорогой в Россию — там много мужчин. Она поспешила отойти в сторону и ответила, что для неё и в Польше найдутся мужчины»^5.

По некоторым данным, представители советских органов проводили неоправданные расстрелы, в том числе среди мирного польского населения и беженцев, пытали до смерти в подвалах НКВД, объясняя это тем, что перед ними «предатели» или «пособники фашистов».

Кроме того, советские власти массово депортировали гражданских лиц на принудительные работы в СССР. Среди них были не только немцы, но и местные поляки, попавшие под этническую чистку НКВД. Захваченные в ходе специальных рейдов, они помещались в фильтрационные лагеря, а затем отправлялись на работы в шахты или в тайгу. Большинство погибло от болезней, голода и истощения, немногие вернулись через несколько лет в Польшу. М. Голон подсчитал, что только из трёх городов — Гданьска, Эльблонга и Сопота — и соседних с ними уездов были депортированы несколько тысяч человек, из которых 6000 умерли^19. И хотя Сталин утверждал, что стремится обеспечить польскому народу дружескую помощь в освобождении от немецкой оккупации, действительность показала, что в плане безопасности мало что изменилось. По мнению М. Крогульского, «присутствие советских войск на польской земле в 1945 и 1946 годах зачастую напоминало худшие годы нацистской оккупации»^18.

Таким образом, взаимовосприятие поляков и красноармейцев основывалось, с одной стороны, на богатом историческом опыте взаимных претензий и обид, с другой — на отдельных примерах положительного сотрудничества. Поляки ожидали освобождения от гитлеровской оккупации и в целом понимали, что наиболее вероятным освобождение будет с Востока. Однако польское общество не было единым в восприятии прихода Красной Армии, и эти «ожидания» вылились в разные реакции.

Несмотря на существующие в литературе противоречивые данные о поведении красноармейцев на освобождённых территориях Польши, можно сделать следующий вывод: отдельные случаи жестокости имели место, что подтверждается также документами, регламентирующими меры борьбы с преступлениями советских солдат. Однако, на наш взгляд, не следует говорить о массовом характере беспорядков Красной Армии.

М. Свеженцева подчёркивает, что «не следует однозначно принимать на веру документальные факты положительного или отрицательного отношения поляков к приходу советских войск, ведь в основном они являются не объективными, а иногда вырванными из контекста событий, в которых произошли». Цитаты, приводимые в качестве примеров лояльности или нелояльности к советской армии, достаточно типичны, и только некоторые из них не поддаются альтернативной интерпретации^12.

Красная Армия в Польше в конце Второй мировой войны: освобождение или оккупация?
Среди историков обсуждается вопрос, было ли освобождение территории Польши Красной Армией в 1944–1945 годах подлинным освобождением, или же это стало сменой гитлеровской оккупации на советскую. По нашему мнению, целесообразно привести взгляды польских историков, поскольку именно они лучше всего способны выразить характер исторического восприятия событий. Так, К. Филипп утверждает: «Фактически освобождения нашей страны Советами не было. Термин "освобождение" может быть использован только в смысле избавления от немецкой оккупации, но следует уточнить, что она сменилась советской оккупацией»^21. С. Луцик добавляет: «Долгое время после войны 17 января 1945 года отмечалось как день освобождения столицы Польши. Сегодня историки напоминают, что освобождение могло бы произойти раньше, ещё в 1944 году, однако советская власть по политическим причинам остановила наступление на правом берегу Вислы»^20.

Комментируя советскую историографию, К. Ковальски отмечает, что авторы публикаций на протяжении 50 лет замалчивали реальные отношения между поляками и Красной Армией по причине «ложного чувства дружбы», и эта страница истории «остаётся чёрной», подлежащей переосмыслению. Даже частичные акты признания вины, такие как заявление М. Горбачёва в 1990 году о причастности НКВД к расстрелу польских офицеров, полицейских и чиновников в 1940 году, не являются актом прощения. Этот вопрос остаётся острым в отношениях между Москвой и Варшавой^23.

Таким образом, для польского общества 1945 год стал, в определённом смысле, годом утраты политической независимости, которую страна вернула только в 1989 году. Как отметила А. Ванцеж-Глюза: «Все эти 50 лет были отмечены периодами более или менее настойчивого сопротивления... С легализацией "Солидарности" в августе 1980 года начался демонтаж коммунизма. Именно этот год стал новой вехой в истории Польши и всей Восточной Европы»^2.

В заключение приведём слова британского историка Н. Дэвиса, размышлявшего о роли Красной Армии в освобождении Европы: «Плоды свободы Восточной Европе принесли солдаты, которые сами не были свободными».

Взаимоотношения гражданского населения Польши и представителей Красной Армии в конце Второй мировой войны были сложными. Это объяснялось не только фактом пребывания «чужих» войск на польской территории, но и политической организацией их присутствия со стороны СССР, дипломатическими отношениями, стратегическими планами Москвы и историей сложных соседских отношений.

До сих пор не существует единого взгляда на развитие событий конца Второй мировой войны в Польше, поскольку трактовки литературы 1946–1990 годов и современные публикации сильно расходятся. Всё это не даёт чёткой картины взаимоотношений между польским населением и красноармейцами, а скорее запутывает её противоположными фактами. Тем не менее, даже несмотря на отрицательное отношение значительной части поляков, имели место случаи сотрудничества, без которых советское руководство не смогло бы создать на территории Польши новую политическую структуру и закрепить свою власть.

Этот материал не претендует на универсальные выводы. Его задача — показать, что события, ранее трактуемые однозначно, сегодня наполняются альтернативными смыслами. Эти «полутона» требуют дальнейших совместных исследований историков Польши и постсоветских стран, направленных не на обвинения, а на объективность — в интересах построения новых, устойчивых отношений между народами.