 |
 |
 |
|
||||||||||||||||||||||||||
| Межнациональные отношения в РККА в годы Великой Отечественной войны: этнические стереотипы и их преодоление. Вторая мировая и Великая Отечественная: к 75-летию окончания. Материалы международной научной конференции (Москва, 28—30 сентября 2020 г.). М., 2021. | ||
| В сборнике представлены материалы международной научной конференции, проходившей в Москве 28–30 сентября 2020 г. при финансовой поддержке Фонда «История Отечества» и приуроченной к 75-летию окончания Второй мировой и Великой Отечественной войны. Организаторы конференции ставили перед собой задачу рассмотреть степень изученности разных аспектов событий 1941--1945 гг. на фронте и в тылу и наметить перспективы исследования военного времени с учетом тенденций современного научного знания. Особое внимание участники конференции уделили таким актуальным вопросам, как эскалация насилия и принудительные практики во время войны; противоборство экономик, военной техники и технологий; "человек и война", социальная и культурная история военного времени. | ||
| |
||
| Межнациональные отношения в РККА в годы Великой Отечественной войны: этнические стереотипы и их преодоление | ||
| Массовая армия всегда
является отражением того общества, члены которого становятся ее
солдатами. В этом смысле РККА не была исключением122.
Многочисленные межнациональные противоречия и этнические стереотипы и
предрассудки переносились в армейскую среду, несмотря на пропаганду
интернационализма. Традиционно стереотипы делятся на позитивные и
негативные. Первые формируют положительный облик народа (например,
грузины - радушные), вторые - создают устойчивый негативный образ.
Причем воспринимаются они некритически и автоматически переносятся на
всех представителей этноса. В экстремальных условиях военного времени,
когда все испытывают повышенный стресс, а неудачи приводят к поиску
виноватого, этнические стереотипы превращаются в серьезную проблему в
многонациональном обществе. Пожалуй, одним из главных объектов негативных эмоций с самого начала войны стали евреи. Причем это было характерно не только для Украины, где евреев было много и антисемитизм был распространенным явлением, но и для других регионов. В. Гельфанд, сам выходец из еврейской семьи, человек со сложившейся советской идентичностью, но болезненно воспринимающий антисемитизм в любых проявлениях, зафиксировал в своем дневнике 23 октября 1941 г. во время прохождения обучения в офицерской школе на Северном Кавказе: «На улицах и в парке, в хлебной лавке, в очереди за керосином - всюду слышится шепот. Шепот ужасный, веселый, но ненавистный. Говорят о евреях. Говорят пока еще робко, оглядываясь по сторонам. Евреи - воры. Одна еврейка украла в магазине шубку. Евреи имеют деньги. У одной оказалось 50 тысяч, но она жаловалась на судьбу и говорила, что она гола и боса. У одного еврея еще больше денег, но он говорит, что голодает. Евреи не любят работать. Евреи не хотят служить в Красной армии. Евреи живут без прописки. Евреи сели нам на голову. Словом, евреи - причина всех бедствий. Все это мне не раз приходится слышать - внешность и речь не выдают во мне еврея... Но все-таки я не люблю этих казаков за немногим исключением. Украинцы меньшие антисемиты. Русские Запада - Москвы, Ленинграда - еще меньшие. Я не понимаю, как можно быть таким жестоким, бессердечным и безбоязненным, каким является северокаказский казак. На всеобуче, к слову, открыто (во время перерыва), в присутствии командиров отделений ребята рассказывают, что во время бомбежки Минеральных Вод евреи подняли крик, начали разбегаться, побросав вещи, а одна женщина-еврейка подняла кверху руки, неистово и пронзительно крича. Слушатели смеялись, и никто не попытался пресечь эту наглую антиеврейскую пропаганду. Мне было обидно за евреев. Гнев душил меня, но я не смел слова сказать, зная, что это еще больше обозлит всех против меня и вызовет взрыв новых издевательств надо мной».123 Приведенный отрывок демонстрирует не только активизацию бытового антисемитизма в тылу с началом войны. В нем можно обнаружить описание процесса разрушения сложной конструкции межнациональных отношений, существовавшей до этого. Показательно, что первоначально антисемитские высказывания делаются «с оглядкой», как предосудительные и несанкционированные, но затем они становятся все смелее и смелее. Следует указать, что о проявлении антисемитизма сигнализировали и органы пропаганды. Так, осенью 1941 г. заместитель заведующего оргинструкторским отделом ЦК ВКП(б) М. Шамберг в информационном сообщении для секретарей ЦК описывал случаи антисемитизма в местах эвакуации населения, приводя в качестве примера Северный Кавказ. Предлагалось разъяснять населению, что антисемитизм чужд советскому строю, а также привлекать к ответственности причастных лиц124. С антисемитизмом Гельфанд напрямую сталкивался и непосредственно в армии. Приведем отрывок из дневниковой записи от 5 апреля 1943 г.: «Карымов. Сам не русский, но антисемит и шовинист. Это тип, подобный Сеньке-еврею (с производства) и еще многим нерусским людям, способным осмеивать свой народ, нападать на него вместе с русскими антисемитами, предавать его интересы в угоду собственному благополучию. Таких любят, такие везде в числе счастливцев. Взять Сеньку. Он дразнил евреев и честил их под общий смех и одобрение. Его любили за это. Я же всегда спорю и доказываю, что никакая нация и народ в целом плохими не бывают, а находятся отдельные люди, да, быть может преобладающие в какой-то конкретной нации, обладающие скверными качествами. Со мной спорили, меня не любили за это. Помню одного украинца, утверждавшего, под общее одобрение многих, что украинцы все трусы и предатели и большинство (!) их перешло на сторону врага. Я и тут стал доказывать, что большинство - значит больше половины, а украинцев 40 миллионов и, если б даже половина их перешла на сторону немцев, то это составило бы 20 миллионов, а разве это так в действительности? Меня готовы были ненавидеть за невозможностью доказать мне обратное, и теперь Карымов, он был *** я был там замполитом. Он - старшиной одной из палат. Вместе нас выписали. Никогда я не слыхал от него ничего плохого, и вдруг... стали говорить о начпроде, ругать его. Кто-то сказал, что он еврей (хотя тот и был русским). - “Евреи все такие, все мерзавцы, - подметил вдруг Карымов, - они и в госпитале засели. Выписали меня, когда рана еще не залечилась. Где хорошо, там евреи - жиды и жидовки. Их недаром немец стреляет. С нами тоже "Абгам"’ (Абрам. - В.Т.) - закончил свою тираду он, театрально махнув рукой в сторону меня. - “Он и на фронте еще не был, гад - сразу в госпиталь”, - подхватил другой. Это меня задело. Я накричал на него. - “С какой стати, дурак, ты называешь меня гадом? На каком основании?” - он, не ответив, поспешно ретировался. Я слышал, что защищать евреев или какую-либо другую нацию, будучи ее представителем, неправильно, и называется это как-то вроде национализма. Поэтому я сказал: - “А вы знаете, какой вы нации?!” - “Какой?” - раздалось вокруг. Я ответил: “Советской! Мне не важно, какая другая нация есть у каждого, мне важно, что это за человек. Это главное. И если Карымов сегодня по дороге ругал сам свой народ, к которому он сам принадлежит, называя его трусливым и вороватым, я считаю это ничем иным как предательством, изменой своему народу. Никогда не бывает плохих наций, есть люди, представители наций, порочащие свою, пусть даже за счет унижения других”. Меня поддержали узбеки, казахи и некоторые русские. Остальные, подняв вой, в буквальном смысле слова...»125. Приведенный отрывок интересен сразу в нескольких моментах. Во-первых, фигурой антигероев - неизвестного украинца, который, сам будучи украинцем, называет всех украинцев предателями. В этом же ключе описывается и некий знакомый Гельфанда - Сенька, еврей, издевающийся над евреями. Перед нами классический случай негативной этнической идентичности, когда представитель этноса отрицательно относится к своему же народу. Причины проявления этого феномена бывают разные, в том числе и индивидуальные особенности психологии. Возможно, в случае с украинцем причина лежит в его глубоком разочаровании тем, что часть украинцев оказались под оккупацией и сотрудничали с нацистами. Правда, почему-то он забывал о других народах (в том числе и русских), чьи представители тоже оказались замешаны в коллаборационизме. Гельфанд объясняет этот феномен желанием подстроиться под среду, где такой типаж ценится именно тем, что представитель критикуемого этноса подтверждает негативные стереотипы. Во-вторых, особый интерес представляет Карымов, который является носителем расхожих стереотипов о евреях. Так, он повторяет мнение, что евреи стремятся увильнуть от службы на фронте и даже специально вредят. В общественном мнении это выразилось в популярном саркастическом утверждении о «бойцах ташкентского фронта», т.е., якобы, что евреи почти поголовно оказались в эвакуации в Средней Азии, где и переждали тяжелое военное время. В то же время сам Карымов, судя по указаниям Гельфанда, тоже еврей, видимо представитель бухарских евреев. В-третьих, особого внимания заслуживают рассуждения самого Гельфанда. В первую очередь он чувствует себя некомфортно в ситуации, когда ему, еврею, приходится защищать евреев. Ему кажется, что это национализм. Поэтому он выдвигает следующий аргумент: он утверждает, что все они представители советской нации. Это заявление интересно по нескольким причинам. В первую очередь здесь фиксируется сам факт существования советской идентичности, причем советскость здесь выступает именно как национальность. В то же время Гельфанд рассматривает ее как надстройку над «базовой» национальностью, предателем которой и стал, по его мнению, Карымов. Здесь мы сталкиваемся с интересной формой идентичности, которую метафорично можно назвать «пирамидальной». То есть признание существования и принадлежности к советской нации не отменяет базовой национальной идентичности. Важно и другое. Советская идентичность выступает здесь как защита от националистических нападок. Получалось, что решить межнациональную вражду технически просто: признание себя представителем советской нации автоматически делает «базовые» идентичности менее важными и выбивает почву для вражды между национальностями. Показательно, что заявление Гельфанда поддержали казахи и узбеки - сами потенциальные жертвы этнических стереотипов. Не без сожаления указывается и на «некоторые русские». Очевидно, что автору хотелось бы получить единодушную поддержку. Отчасти такие негативные слухи о евреях можно связать и с негласным вето на публикацию информации о награждении евреев за боевые заслуги. Это решение в первую очередь было связано с желанием не лить воду на мельницу нацистской пропаганды, утверждавшей, что в РККА всем заправляют комиссары-евреи. Тем не менее представители Еврейского антифашистского комитета оценили эту тенденцию как несправедливую и скорее помогающую немецкой пропаганде126. В отношении солдат неславянского происхождения в армии также можно было нередко обнаружить негативное или пренебрежительное отношение. Это во многом было связано с недоучетом национальных культур. Многие военные оценивали боевые качества «националов» очень невысоко. Офицер разведотдела штаба 383-й стрелковой дивизии Черноморской группы войск в январе 1943 г. следующим образом описывал новобранцев из Азербайджана: «Дивизия наша получила пополнение из Азербайджана... А вояки они только у себя в ауле на печке... Гибнет их много, и зря гибнет. Сами, можно сказать, по собственному желанию. Вот типичный случай: здоровенный “елдаш” (тюрк, “товарищ”) лежит под деревом, замерзает. Метрах в двадцати от него теплая хата, в которой можно согреться. Подходишь к нему: “Эй, друг, чего лежишь?” Он в ответ: “Аржибержан”. Ему кричишь: “Вставай, замерзнешь!” - “Аржибержан”. Попробуешь его поднять и подтащить, не дается, цепляется за обледеневшую землю: “Аржибержан”»127. Еще пример, который можно обнаружить в воспоминаниях Б. Г. Тартаковского: «Их (азербайджанцев. - В. Т.) считали в солдатской среде не только плохими вояками, не приспособленными к здешним климатическим условиям, но и людьми, сознательно старавшимися любыми путями увильнуть, хоть на время, от тяжелой доли пехотинца на передовой. Мне самому приходилось не раз видеть, как целая группа совершенно здоровых бойцов, человек 5-6, сопровождала в тыл... своего раненного... соплеменника, громко голося при этом, как бабы на деревенских похоронах. Такие сцены не могли не вызывать раздражения у солдат, мокнувших и мерзших в своих окопах»128. Невысокая боеспособность кавказских солдат отмечалась и командованием вермахта. Так, при оценке войск Крымского фронта К. Манштейн указывал: «Боевая ценность основной массы вражеских дивизий не слишком высока, а у части из них снижена в результате поражения у Феодосии. Они состоят в значительной степени из не особенно желающих воевать кавказцев и солдат с маленьким сроком подготовки»129. Некоторые командиры не гнушались бросать неславянский контингент «на убой», чтобы сберечь славянский. Командир одной из кавалерийских частей Южного фронта в апреле 1942 г. открыто заявил: «Пусть их давят танками и расстреливает противник, тогда скорее уедем в тыл на формирование. Казаков и русских нам нужно сохранять, они нам пригодятся»130. Недоверие можно было наблюдать даже по отношению к украинцам, причем со стороны высшего командования. Так, Л. З. Мехлис в начале 1942 г. сумел добиться от Ставки пополнений для Крымского фронта, причем однозначно указывалось, что пополнения должны были быть славянскими. А. М. Василевский пообещал: «Даны указания... о немедленном направлении пятнадцати тысяч пополнения из русских или украинцев». Но Мехлис прямо потребовал: «Пополнение прошу, чтобы было русское, а не или»131. Впрочем, это не спасло Крымский фронт от тяжелого разгрома, в чем не в последнюю очередь был повинен лично Мехлис. Нередко командование с подозрением относилось к «националам», опасаясь, что они подвержены националистическим настроениям132. Считалось, что бороться с этим можно было только упорной пропагандой советских ценностей. Поэтому особенно приветствовалось вступление представителей «нерусских народов» в комсомол и партию. Об этом писалось и в докладной записке руководителя группы агитаторов ГлавПУРККА, подготовленной по результатам проверки ситуации на Закавказском фронте в декабре 1942 г.: «Совершенно недопустимым является тот факт, что даже среди руководящего командно-политического состава довольно свободно и безнаказанно гуляет “теория”, что якобы кадры нерусской национальности не умеют и не хотят воевать»133. Часто такие настроения являлись следствием недоучета национальных традиций. Например, среди советских среднеазиатских народов существовал обычай коллективной молитвы над ранеными и убитыми. Причем совершалась она прямо во время боя. Естественно, что такое скопление становилось удобной мишенью для немецких стрелков. Из интервью Героя Советского Союза Юзека Ивановича Балабухи: «С узбеками было тяжело. Когда одного ранят, они все сбегаются в кучу до этого раненного, а немец в это время бьет»134. Схожие наблюдения излагал в интервью Герой Советского Союза Аркадий Александрович Борейко: «11-я дивизия хорошая была... Немного портили нам, откровенно говоря “сыны солнца” - это казахи. Узбеки лучше, хуже всего аджарцы. Казахи хорошо все время себя вели. Потом, у них такой бытовой обычай. Вот наступает рота, там казахов была половина. Ранило казаха. Он кричит, обнимает кустик. Все казахи к нему собираются, садятся и что-то лопочут по-своему. Немец видит, пристреливает это место и, вот, смотришь, это место вот-вот накроют. Офицеры бегут с наганами, кое-кого стреляют даже, чтобы разогнать. Ничего подобного...»135. Командиры не пытались разобраться в культурных особенностях своих подопечных. Война диктовала самые жестокие способы решения проблемы. Так, в интервью участника Сталинградской битвы можно встретить и такое: «Дали пополнение, а люди не пошли (в атаку. - В. Т.) - узбеки, которые крайне плохо воюют. Из этой группы, кто не пошел, расстреляли всех»136. Между тем стенограммы Комиссии по истории Великой Отечественной войны демонстрируют довольно противоречивое отношение командующих к «нерусским народам». Они нередко признавали, что «националы» - не самый лучший контингент, но в то же время своей задачей они считали адаптацию их к армии и превращение их в хороших бойцов. Командующий 62-й армией в Сталинграде генерал-лейтенант В.И. Чуйков говорил в интервью сотрудникам Комиссии: «Здесь были представители всех национальностей, а не какие-то особые, отборные части, специально созданные для Сталинграда. Конечно, русских было больше, потому что русского населения было больше. Лучше всего дрались у нас русские, потом украинцы и даже узбеки, которые раньше никогда не воевали. Правда, первый и второй день плачут, потом сама обстановка заставляет его смотреть на русского, на украинца, и с ними вместе там бьется и умирает. Высокое политическое сознание было исключительное у бойцов»137. Хороший пример кропотливой работы с «нерусским» контингентом можно найти в интервью Героя Советского Союза Николая Сидоровича Бевза (1924-1995): «У меня был многонациональный состав подразделения, были казахи, узбеки, украинцы, русские, татары, преимущественно были казахи и русские. Казахи плохо понимали русский язык, и у меня была цель сплотить казахов в одно целое, чтобы можно было в бою ими как-то руководить. У меня был ординарец казах Женаулов, член партии, бывший председатель колхоза. Он хорошо знал русский язык. Я взял его как переводчика и проводил вместе с ним политмассовую работу среди казахов и узбеков. Работать с ними на первых порах было трудно. Выпускаем боевой листок, так я обязательно сам участвую в его выпуске. Без меня боевой листок не выпускался, я его направлял так, как мне было нужно. В боевом листке я всегда ставил в пример какого-нибудь казаха, того, что хорошо изучил русский язык. Беру боевой листок и прихожу к ним. Они садятся вокруг меня по своему обычаю, подогнув под себя ноги. Я их обычай никогда не нарушал, и даже изучал их обычаи, помногу беседовал с Женауловым. Он мне рассказывал про их обычаи, о том, как казахи смотрят на войну. Женаулов пожилой, ему лет сорок. Он говорил, что у них обычай собираться всем в кружок, пить чаи. Говорил, что казахи живут дружно и в беде всегда друг другу помогают. Если у нас один плохо живет, приходишь к нему и помогаешь ему, чем можешь. Если одного казаха обидят, все, как один, будут против тебя. И вот я садился вместе с казахами в кружок, пил вместе с ними чай, никогда им не отказывал, потому что они могли обидеться, читал им боевой листок, а Женаулов переводил, после этого они между собой обсуждали его. Старался все время поднимать авторитет Женаулова, говорил, что вот он член партии, и был такой момент, когда все казахи вскочили и начали плясать вокруг него, изъявляя свою преданность ему. Без него никогда не проводил бесед, и казахи для него делали все, что я ни говорил. Его приказания были законом. Я его воспитывал, а он работал с казахами... Если русский будет с ними работать, они ничего не поймут, а Женаулов им все хорошо объяснит, и они поймут, что к чему. После того, как я с ними проводил беседы по боевым листкам, они и меня очень полюбили и пошли бы за меня в огонь и воду. Женаулов им много обо мне рассказывал. Я сяду в сторонке и слушаю, а потом Женаулов откровенно мне рассказывал, какого они мнения обо мне, и хорошее и плохое. Таким образом, я поднимал авторитет и Женаулова, и свой среди казахов и прививал к себе любовь, и часто бывало, что мои казахи пойдут в другое подразделение и рассказывают, как я с ними работал, что отношусь к ним сочувственно, что они меня любят, и даже старались переманивать к себе. Если они письмо напишут, адрес бегут ко мне подписывать. Я посылал привет их родным, и они были очень рады, таким образом, я воспитал хороших бойцов и хороших командиров. Казахов и другие национальности я любил, и они были для меня, как и русские. Казахи - трудолюбивый народ. Если начнут снаряды грузить, так уж русский не поспеет за ними. Нужно только уметь к ним подойти, узнать их обычаи, быть к ним справедливым, входить в их интересы, знать их нужды. Голову повесит и все, если не узнать, в чем дело, можно и придраться к нему, можно человека забить, а если выяснить, в чем дело, да помочь ему, он тебе будет благодарен на всю жизнь. Был такой случай с казахом Мамбиталиевым. У него на родине жила плохо семья. Подохли бараны, не было хлеба. Семья большая, 7 человек. Ему написали из дома письмо. Смотрю, он насупился и ходит, повесив голову, вялый такой. А всегда был энергичным. Думаю, или больной, или еще что. Вызвал Женаулова, расспросил его о Мамбиталиеве. Он мне все рассказал. Вызываю самого Мамбиталиева и начинаю с ним беседовать через Женаулова. Решил написать письмо председателю колхоза, чтобы он помог его семье. Женаулову я диктую по-русски, а он по-своему пишет. Дошло ли это письмо, как на него реагировали, я не знаю, но человек почувствовал, что какая-то защита имеется, и он надеялся, что, может быть, ему помогут, что подняло ему настроение. После этого факта я понял, как надо работать с казахами, сделал для себя вывод, что к этим людям надо относиться чутко, знать их повседневную жизнь, их семейную жизнь. Они попали в среду русских, обстановка для них незнакомая, язык незнакомый, и если с них требовать так, как с русских, они будут сильно переживать. А если их еще оскорбить, они сильно обидятся, потому что они находятся не в своей местности»138. Вероятно, можно говорить, что в значительной степени случай Бевза - редкость. Кропотливая работа с контингентом «националов» проводилась не так широко, как хотелось бы. Гораздо больше интервью, в которых указывается на невысокий боевой потенциал «нерусских народов», что косвенно свидетельствует о неумении и нежелании с ними работать. Хотя именно политрук, как показывает пример Бевза, оказывался обязательным звеном в успешной адаптации представителей «нерусских народов» в действующей армии. Описанный случай позволяет выявить алгоритм успешной работы. Он заключался в поиске знающего русский язык и желательно авторитетного среди своих «национала». Через него на первых порах происходило общение. Политруководитель должен был в этой ситуации, для завоевания авторитета, изучить культурные особенности подопечных. Например, в случае со среднеазиатскими народами непременным условием их адаптации оказывалась чайхана, где они могли бы обсудить проблемы, отдохнуть и т.д. Здесь же проходили политзанятия. Можно предположить, что в данном случае политрук выполнял схожую с муфтием роль. Активно пропагандировались успехи отдельных солдат. По мере адаптации «националов» и роста авторитета их руководителя заметно повышались боевые качества военного формирования. В схожем стиле работали в 110-й дивизии, участвовавшей в боях под Москвой. Рассказывает начальник политотдела, старший батальонный комиссар Александр Дмитриевич Королев: «Пополнение прибывало у нас в ходе боев и когда стояли на оборонительных рубежах. С пополнением применялись различные формы работы. Очень характерна работа с нацменами. Якуты к нам прибыли, с ними начал работу политрук Лицуков. Он путем индивидуальных бесед с бойцами выявил, что один нацмен владеет русским языком, и организовал боевой листок на якутском языке, заставил этого нацмена писать. Через боевой листок стал популяризировать тех, кто имел успехи в бою. Это повлияло положительно на бойцов, и товарищи ежедневно спрашивали у политрука: “А когда будет опять выпущен наш боевой листок и когда меня поместят в наш боевой листок?”. Эту инициативу подхватила инструктор пропаганды Можарская. Стали рисовать портреты отличников нацменов, популяризировать их через газету, и многие из них хорошо дрались. Этот опыт в 1-м полку по работе с нацменами дал большие результаты. Стали применять выпуск боевых листков на татарском языке, других национальностей. Это положительно сказалось на воспитании бойцов»139. Как это ни парадоксально звучит, но несколько лучше пропаганда, по сравнению с другими «националами», строилась в латышских формированиях, в частности в знаменитой 201-й «латышской дивизии». Дело в том, что после присоединения Латвии к СССР была организована специальная школа для политической подготовки кадров. После начала войны многие слушатели школы оказались в рядах Красной армии, поэтому политическая работа в дивизии была поставлена хорошо. Особенностью пропаганды среди латышей являлся акцент на исторической вине немцев перед народами Прибалтики. Германское вторжение преподносилось как повторение засилья немецких помещиков. Кроме того, культивировались традиции знаменитых «латышских стрелков». В пропагандистской и агитационной работе приветствовался индивидуальный подход. Так, полковой комиссар Петр Давидович Зутис рассказывал в своем интервью, как он проводил инструктаж среди политработников: «Но из всех этих вопросов наибольший упор я делал на вопросе изучения людей, но видно было, что это был наиболее новый вопрос. Поэтому у нас очень много разговоров возникло вокруг этого вопроса»140. В ходе войны дивизия пополнялась уже не только латышами, но и представителями других национальностей. В этой ситуации в центре внимания пропагандистов оказывалась не латышская национальная специфика, а традиции военного формирования, формирование гордости принадлежностью к нему, т.е. военной корпоративной идентичности. Батальонный комиссар Альберт Христианович Приверт так описывал этот процесс: «Я скажу только одно, что все люди, которые были в нашем полку, будь они русские, будь евреи, белорусы, украинцы, латыши - к ним как бы перешли наши славные традиции латышского полка. Правда, мы над этим делом много поработали. Даже когда получили первое пополнение 13-16 января, а мы получили ни много, ни мало 1,5 тыс. человек, большинство русских, - мы им всем рассказали, как мы воевали в годы Гражданской войны, как мы дружно жили - все национальности. И надо сказать, что и здесь сейчас у нас нет никакой национальной розни, и все дрались прекрасно»141. Несмотря на серьезные трудности, РККА времен Великой Отечественной войны представляла собой по-настоящему интернациональную армию. И это не только пропагандистский штамп. В уже цитировавшихся дневниках Гельфанда есть следующая запись (27 ноября 1943 г.): «А у нас в роте было, к слову сказать, очень много национальностей: и русские, и украинцы, и грузины, и армяне, и азербайджанцы, и евреи, и казахи, и туркмены, и греки, и даже нашелся один турок. Да-да! Вы не смейтесь - представители всех национальностей Советского Союза сражаются насмерть на фронтах Великой войны с фашизмом»142. Такое тесное соседство создавало эффект плавильного котла. Одним из ярких его проявлений были процессы аккультурации, когда одни народы перенимали культурные навыки других. Очевидно, что в основном аккультурация была направлена на «нерусские» народы, вынужденные подлаживаться в РККА к преимущественно славянской среде, более приспособленной к службе в армии европейского типа. Пока приходится признать, что данная проблема плохо изучена. Тем не менее имеется ряд исследований. Так, Т. Г. Мухтаров продемонстрировал, что служба в Красной армии во время войны стала мощным фактором адаптации, аккультурации и даже ассимиляции башкир. По его мнению, «осознание того, что они участвуют в доселе невиданной войне двух величайших империй, двух цивилизаций, двух систем, побуждало в башкирских солдатах желание теснее ассоциироваться с той культурой, на стороне которой они воюют». Многие башкирские солдаты получали второе - русифицированное имя, причем продолжали им пользоваться и в мирное время143. Но имеются и примеры обратной аккультурации, когда русские перенимали полезные в экстремальных условиях навыки других народов. Так, казахские солдаты во время сталинградских боев научили жарить пшеницу перед употреблением в ситуации, когда ее нельзя сварить144. Итак, можно говорить, что РККА в годы войны, несмотря на все противоречивые процессы, стала огромным «плавильным котлом». Массовая мобилизация привела в движение миллионы солдат из разных республик и областей страны, что позволило им вырваться из своего локального мира. Часто встреча с военной реальностью была ужасающей. Служба в армии требовала формирования новых навыков. Солдатам необходимо было понимать язык командиров - русский язык. В свою очередь командиры также были вынуждены понимать особенности и нужды своих подчиненных. Ситуация, когда в армии был смешанный национальный состав, приводила к восприятию этой армии как своей для представителей всех народов СССР. Наконец, общий боевой опыт поражений и побед служил важным фактором формирования эмоциональной солидарности. Встреча представителей разных народов и культур состоялась не только в армии, но и в тылу. Массовая эвакуация145 в национальные республики также способствовала интенсификации контактов между народами. Важным солидаризирующим явлением стало движение по усыновлению эвакуированных детей-сирот. Оно зародилось в Узбекистане, который принял 200 тыс. детей. Кузнец из Ташкента Ш. Шамахмудов и его семья взяли себе на воспитание 16 сирот, садовод из г. Ош И. Ахмедов усыновил 13 детей146. А Токтогон Алтыбасарова (Киргизская ССР) приютила 150 детей-блокадников. Но не менее важными стали и общие символы войны и Победы. Миллионы солдат разных национальностей прошли через армейские ритуалы, были награждены, а звания Героя Советского Союза удостоились бойцы самых разных народов СССР147. Пропаганда создавала героические образы войны (это были не только отдельные герои, но и знаковые битвы и героические подразделения), приобщение к которым становилось важным элементом самоидентификации человека и формировало ощущение боевого братства. Военный опыт, несмотря на его реальные противоречия, став ключевым в жизни сразу нескольких поколений, превратился в символ солидарности и стал одним из важнейших элементов в советской идентичности. |
||
| __________________ | ||
| 120
«Литературный
фронт». История политической цензуры, 1932—1946 гг.
Сборник документов / сост. Д Л . Бабиченко. М., 1994. С.
108—122; РГАСПИ. Ф. 17.
On. 119. Д. 437. Л. 22-27. 121 Подробнее см.: Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм (Новая версия). В 2 ч. М., 2015. 122 См.: Безугольный А.Ю. «Источник дополнительной мощи Красной армии...»: Национальный вопрос в военном строительстве в СССР, 1922—1945. М., 2016. 123 Гельфанд В. Дневник, 1941 год (URL: http://www.gelfand.de). 124 Из информационного сообщения организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) секретарям ЦК АЛ. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову об усилении антисемитских настроений в местах эвакуации населения / / ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2.1933—1945. М., 2009. № 271. С. 657. 125 Гельфанд В. Дневник, 1943 год. 126 Записка Еврейского антифашистского комитета секретарю ЦК ВКП(б) А.С. Щербакову о необходимости публикации полных официальных данных о награжденных бойцах и командирах Красной армии различных национальностей, в том числе и евреев. 2 апреля 1943 г. / / Государственный антисемитизм в СССР от начала до кульминации. 1938—1953 / сост. Г.В. Костырченко. М., 2005. С. 35-36. 127 Цит. по: Безугольный А.Ю. «Источник дополнительной мощи Красной армии....... С. 237—238. 128 Там же. С. 224. 129 Цит. по: Исаев А., Глухарев Н., Романько О., Хазанов Д. Битва за Крым. 1941— 1944 гг. М., 2016. С. 243. 130 Безугольный А.Ю. «Источник дополнительной мощи Красной армии....... С. 224. 131 Исаев А., Глухарев И., Романько О., Хазанов Д. Битва за Крым... С. 229. 132 Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев (по материалам Комиссии по истории Великой Отечественной войны) / отв. ред. Й. Хелльбек. М., 2015. С. 95. 133 Докладная записка руководителя группы агитаторов ГлавПУРККА Ставского заместителю начальника ГлавПУРККА И.В. Шикину о результатах пездки на Закавказский фронт группы агитаторов ГлавПУРККА. 4 декабря 1942 г. / / ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2. С. 706. 134 НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел IV. On. 1. Д. 464. 135 Там же. Раздел I. Оп. 229. Д. 2. Л. 7. 136 Сталинградская битва... С. 97. 137 Сталинградская битва... С. 409. 138 НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел IV. Н.С. Бевз. Л. 3 об.-4 139 НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел I. Оп. 27. Д. 1. Л. 83. 140 Там же. Оп. 16. Д. 1. Л. 39 об. 141 НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел I. Оп. 16. Д. 1. Л. 49. 142 Гельфанд В. Дневник, 1943 год. 143 Мухтаров Т.Г. Влияние Второй мировой войны на процесс ассимиляции башкирского народа / / Советские нации и национальная политика в 1920— 1950-е годы: Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10- 12 октября 2013 г. М„ 2014. С. 475-476. 144 Дневник Ивана Ложкина (URL: https://prozhito.org). 145 Общая цифра эвакуированных в 1941—1942 гг. сейчас оценивается примерно в 17 млн человек. См.: Вербицкая О. М. Демографические процессы в годы войны / / Народ и война: очерки истории Великой Отечественной войны 1941— 1945 гг. М., 2010. С. 491. 146 Куманев Г.А. Война и эвакуация 1941-1942 гг. / / Народ и война... С. 85; Рябова Т.С. Патронирование, опека, усыновление в годы Великой Отечественной войны: нормативно-правовая база и региональные практики (на материалах Южного Урала) / / Проблемы истории, филологии, культуры. 2011. № 2(32). С. 187-196. 147 Звания Героя Советского Союза были удостоены сотни представителей «нерусских народов»: Герои Советского Союза. Историко-статистический очерк. М., 1984. С. 245; Бугай Н.Ф., Зубкова Е.Ю. Этнополитика в годы Великой Отечественной войны и в послевоенный период (1941—1960-е гг.) / / Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции Российского государства / отв. ред. Т.Ю. Красовицкая, В.А. Тишков. М., 2012. С. 269. |
||
| |
||
 |
Russian
The Second World War and the Great Patriotic War: On the 75th Anniversary of the End. Proceedings of the International Academic Conference (Moscow, 28–30 September 2020). Moscow, 2021.
This volume contains papers from the international academic conference held in Moscow on 28–30 September 2020 with financial support from the History of the Fatherland Foundation, marking the 75th anniversary of the end of the Second World War and the Great Patriotic War. The organizers sought to assess how thoroughly different aspects of the events of 1941–1945—both at the front and in the rear—had been studied and to identify promising directions for future research in light of current scholarly trends. Particular attention was given to the escalation of violence and coercive practices during the war; the wartime competition between economies, military hardware, and technologies; the theme of “man and war”; and the social and cultural history of wartime.
Interethnic Relations in the Red Army during the Great Patriotic War: Ethnic Stereotypes and Their Overcoming
A mass army inevitably reflects the society from which its soldiers are drawn. In this sense, the Red Army was no exception. 122
Despite official propaganda promoting internationalism, many interethnic tensions, ethnic stereotypes, and prejudices were carried into the army. Stereotypes are traditionally divided into positive and negative types. Positive stereotypes create a favorable image of a people (for example, “Georgians are hospitable”), while negative stereotypes create a stable unfavorable image. Such stereotypes are often accepted uncritically and automatically extended to every member of the ethnic group. Under the extreme conditions of wartime—when stress is heightened and failures encourage people to look for someone to blame—ethnic stereotypes become a serious problem in a multiethnic society.
From the very beginning of the war, Jews were among the principal targets of negative sentiment. This was true not only in Ukraine, where the Jewish population was large and antisemitism was widespread, but in other regions as well. V. Gelfand, who came from a Jewish family and had a firmly established Soviet identity while remaining acutely sensitive to antisemitism in any form, recorded the following in his diary on 23 October 1941 while training at an officers’ school in the North Caucasus:
“In the streets and in the park, in the bread shop, in the queue for kerosene — everywhere one hears whispering. A terrible whisper, cheerful but hateful. They are talking about Jews. For the moment they still speak timidly, looking around. Jews are thieves. One Jewish woman stole a fur coat from a shop. Jews have money. One woman turned out to have fifty thousand, yet she complained about her fate and said she was barefoot and had nothing to wear. One Jew has even more money, but says he is starving. Jews do not like to work. Jews do not want to serve in the Red Army. Jews live without registration. Jews have climbed onto our heads. In short, Jews are the cause of all disasters. I have had to hear all this more than once — my appearance and speech do not reveal that I am Jewish...
Yet, with very few exceptions, I do not like these Cossacks. Ukrainians are less antisemitic. Russians from the West — Moscow, Leningrad — still less so.
I do not understand how anyone can be as cruel, heartless and fearless as the North Caucasian Cossack. At general military training, for example, people openly tell stories (during the break), in the presence of squad commanders, about how during the bombing of Mineralnye Vody Jews began screaming and running about, abandoning their belongings, while one Jewish woman raised her hands into the air, shrieking wildly and piercingly. The trainees laughed, and no one tried to stop this brazen anti-Jewish propaganda. I felt hurt on behalf of the Jews. Anger choked me, but I did not dare say a word, knowing that it would only embitter everyone against me even more and provoke a fresh explosion of mockery directed at me.” 123
The passage above shows not only the intensification of everyday antisemitism in the rear after the outbreak of war, but also the gradual breakdown of the complex system of interethnic relations that had existed before the war. It is revealing that antisemitic remarks were initially made “while looking around,” as if they were still considered improper and forbidden, but gradually became more open and brazen.
Propaganda agencies also reported manifestations of antisemitism. In the autumn of 1941, M. Shamberg, deputy head of the Organizational and Instructional Department of the Central Committee of the All-Union Communist Party (Bolsheviks), described cases of antisemitism in places to which the population had been evacuated, citing the North Caucasus as an example, in an informational memorandum for Central Committee secretaries. The memorandum proposed informing the population that antisemitism was alien to the Soviet system and that those responsible should be held accountable. 124
Gelfand also directly encountered antisemitism within the army itself. Here is an excerpt from his diary entry of 5 April 1943:
“Karymov. Not Russian himself, yet an antisemite and chauvinist.
He is the same type as Senka the Jew (from the factory) and many other non-Russians who are capable of ridiculing their own people, attacking them together with Russian antisemites, betraying their interests for the sake of their own well-being. Such people are liked; such people are everywhere among the fortunate. Take Senka. He taunted Jews and abused them to general laughter and approval. People liked him for it. I, by contrast, always argue and prove that no nation or people as a whole is bad; there are only individual people — perhaps even a predominance of them in a particular nation — who possess bad qualities. People argued with me and disliked me for it. I remember one Ukrainian who asserted, to the general approval of many, that all Ukrainians were cowards and traitors and that the majority (!) of them had gone over to the enemy. Here too I began to prove that a majority means more than half, and that there are forty million Ukrainians, so even if half of them had gone over to the Germans that would have meant twenty million — but was that really so?
They were ready to hate me because they could not prove the opposite. And now Karymov. He was ***; I was the deputy political officer there. He was ward orderly in one of the wards. We were discharged together. I had never heard anything bad from him, and suddenly... they began talking about the supply chief and cursing him. Someone said he was a Jew (although in fact he was Russian).
‘Jews are all like that, all scoundrels,’ Karymov suddenly observed. ‘They have entrenched themselves in the hospital too. They discharged me before my wound had healed. Wherever life is good, there are Jews — kikes and Jewesses. The German doesn’t shoot them for nothing. We also have an “Abgam”’ [Abram — V. T.], he concluded his tirade, theatrically waving his hand in my direction.
‘And he hasn’t even been to the front yet, the bastard — straight into hospital,’ another man joined in.
That offended me. I shouted at him.
‘Why, you fool, are you calling me a bastard? On what grounds?’
Without answering, he hurriedly retreated.
I had heard that defending Jews or any other nation when you yourself belong to it is wrong, and that this is called something like nationalism. So I said:
‘And do you know what nationality you are?’
‘What?’ came voices from around me.
I answered: ‘Soviet! I do not care what other nationality each person has; what matters to me is what kind of person he is. That is the main thing. And if Karymov today cursed his own people on the road, the people to whom he himself belongs, calling them cowardly and thievish, I regard that as nothing other than betrayal, treason against one’s own people. There are never bad nations; there are people, representatives of nations, who disgrace their own nation, even if they do so by humiliating others.’
The Uzbeks, Kazakhs and some Russians supported me.
The rest, raising a howl, literally...” 125
This passage is revealing in several respects. First, it presents several antiheroic figures: an unidentified Ukrainian who, while himself Ukrainian, calls all Ukrainians traitors. A certain acquaintance of Gelfand’s, Senka, a Jew who mocks Jews, is described in the same vein. This is a classic case of negative ethnic identity, when a member of an ethnic group has a negative attitude toward his own people. This phenomenon may have many causes, including individual psychological factors. In the case of the Ukrainian, perhaps the reason lay in his profound disappointment that some Ukrainians had found themselves under occupation and collaborated with the Nazis. Yet he ignored the fact that representatives of other peoples, including Russians, were also involved in collaboration. Gelfand explains the phenomenon as a desire to adapt oneself to an environment in which such a type is valued precisely because a representative of the criticized ethnic group confirms negative stereotypes.
Second, Karymov is particularly interesting as a carrier of common antisemitic stereotypes. He repeats, for example, the belief that Jews sought to avoid frontline service and even deliberately shirked it. In popular discourse, this stereotype found expression in the sarcastic phrase “fighters of the Tashkent front,” which implied that Jews had supposedly escaped almost en masse to evacuation in Central Asia and waited out the hardships of war there. At the same time, judging by Gelfand’s remarks, Karymov himself was also Jewish, apparently a representative of the Bukharan Jews.
Third, Gelfand’s own reflections deserve particular attention. First of all, he feels uncomfortable in a situation where he, a Jew, has to defend Jews. It seems to him that this is nationalism. He therefore advances the following argument: all of them, he says, are representatives of the Soviet nation. This statement is significant for several reasons. Above all, it records the very fact that a Soviet identity existed, with “Sovietness” functioning here specifically as a nationality. At the same time, Gelfand regarded it as a superstructure over a “basic” nationality — the nationality which, in his view, Karymov had betrayed. Here we encounter a layered form of identity that may be described metaphorically as “pyramidal.” Recognition of the existence of and belonging to a Soviet nation did not abolish a basic national identity.
Another point is equally important. Soviet identity appears here as protection from nationalist attacks. In principle, interethnic hostility appeared to have a simple solution: recognizing oneself as a member of the Soviet nation automatically made “basic” identities less important and removed the ground for hostility between nationalities. It is telling that Gelfand’s statement was supported by Kazakhs and Uzbeks, themselves potential victims of ethnic stereotypes. With some regret, he also mentions “some Russians.” Evidently the author would have liked unanimous support.
Such negative rumors about Jews may be partly connected with the unofficial restriction on publishing information about Jews who received military decorations. This decision was primarily linked to the desire not to play into Nazi propaganda claims that Jewish commissars were running everything in the Red Army. Representatives of the Jewish Anti-Fascist Committee nevertheless regarded this policy as unjust and believed that it was more likely to assist German propaganda than counter it. 126
Negative or dismissive attitudes toward soldiers of non-Slavic origin were also common in the army. This was largely connected with a failure to take national cultures and customs into account. Many servicemen judged the combat effectiveness of “national minorities” very poorly.
An officer of the intelligence department of the headquarters of the 383rd Rifle Division of the Black Sea Group of Forces described recruits from Azerbaijan in January 1943 as follows:
“Our division received reinforcements from Azerbaijan... As fighters they are only good sitting on the stove back in their aul... A lot of them die, and die for nothing. One could say they do it of their own accord. Here is a typical case: a big, healthy ‘yoldash’ [Turkic: ‘comrade’] lies under a tree freezing. Twenty metres away there is a warm hut where he could get warm. You go up to him:
‘Hey, friend, why are you lying there?’
He answers: ‘Arjiberzhan.’
You shout: ‘Get up, you’ll freeze!’
‘Arjiberzhan.’
You try to lift him and drag him along, but he resists, clings to the frozen ground:
‘Arjiberzhan.’” 127
Another example can be found in the memoirs of B. G. Tartakovsky:
“They [Azerbaijanis — V. T.] were regarded among the soldiers not only as poor fighters, unsuited to the local climatic conditions, but also as people who consciously tried by any means to escape, if only temporarily, the hard lot of an infantryman on the front line. I myself more than once saw an entire group of perfectly healthy fighters, five or six men, escorting to the rear... one wounded... fellow countryman, wailing loudly all the while like women at a village funeral. Such scenes could not but irritate soldiers soaking wet and freezing in their trenches.” 128
Wehrmacht commanders also commented on what they regarded as the low combat effectiveness of Caucasian soldiers. In assessing the troops of the Crimean Front, E. von Manstein stated:
“The combat value of the bulk of the enemy divisions is not especially high, and in some of them it has declined as a result of the defeat at Feodosia. They consist to a considerable extent of Caucasians who are not particularly eager to fight and of soldiers with only a short period of training.” 129
Some commanders did not hesitate to throw non-Slavic contingents “into the slaughter” in order to preserve Slavic troops. In April 1942 the commander of one cavalry formation of the Southern Front openly declared:
“Let the tanks crush them and the enemy shoot them; then we will get sent to the rear for re-formation sooner. We need to preserve the Cossacks and Russians; they will be useful to us.” 130
Distrust extended even to Ukrainians, including among senior commanders. At the beginning of 1942, L. Z. Mekhlis managed to secure reinforcements for the Crimean Front from Stavka, and it was explicitly stipulated that the reinforcements should be Slavic. A. M. Vasilevsky promised: “Instructions have been given... for the immediate dispatch of fifteen thousand replacements from Russians or Ukrainians.” But Mekhlis bluntly demanded: “I request that the reinforcements be Russian, not ‘or.’” 131
This, however, did not save the Crimean Front from a severe defeat, for which Mekhlis himself bore considerable responsibility.
Commanders often treated “national minorities” with suspicion, fearing that they might be susceptible to nationalist attitudes. 132 It was believed that only persistent propaganda of Soviet values could combat this. The admission of representatives of “non-Russian peoples” into the Komsomol and the Party was therefore especially welcomed.
A memorandum by the head of a group of agitators from the Main Political Directorate of the Red Army, prepared after an inspection of the situation on the Transcaucasian Front in December 1942, also stated:
“It is absolutely impermissible that even among senior command and political personnel the ‘theory’ should circulate so freely and with impunity that cadres of non-Russian nationality supposedly do not know how and do not want to fight.” 133
Such attitudes often resulted from a failure to understand national traditions. Among the Soviet peoples of Central Asia, for example, there was a custom of collective prayer over the wounded and dead. It was performed right in the middle of battle. In combat, such gatherings naturally became easy targets for German fire.
From an interview with Hero of the Soviet Union Yuzek Ivanovich Balabukha:
“It was difficult with the Uzbeks. When one man is wounded, they all run together into a crowd around the wounded man, and at that moment the German fires at them.” 134
Hero of the Soviet Union Arkady Aleksandrovich Boreiko made similar observations in an interview:
“The 11th Division was a good one... To speak frankly, the ‘sons of the sun’ spoiled things for us a little — the Kazakhs. The Uzbeks were better; the Adzharians were the worst. The Kazakhs generally behaved well. But they have this everyday custom. A company attacks; half of it may be Kazakh. A Kazakh is wounded. He cries out, hugs a bush. All the Kazakhs gather around him, sit down and babble something in their own language. The German sees it, ranges in on that spot, and before long, you see, the place is about to be hit. Officers run up with Nagant revolvers; they even shoot some of them to disperse them. Nothing else works...” 135
Commanders did not always try to understand the cultural characteristics of the men under their authority. Wartime conditions often led them to adopt the harshest possible methods. Thus an interview with a participant in the Battle of Stalingrad contains the following:
“They sent us replacements, but the men would not go [into the attack — V. T.] — Uzbeks, who fight extremely badly. Of that group, those who would not go were all shot.” 136
At the same time, transcripts of the Commission on the History of the Great Patriotic War reveal rather contradictory attitudes among commanders toward “non-Russian peoples.” They often acknowledged that “national minorities” were not the best contingent, yet at the same time considered it their duty to adapt them to army conditions and turn them into good soldiers.
Lieutenant General V. I. Chuikov, commander of the 62nd Army at Stalingrad, told Commission staff in an interview:
“Representatives of all nationalities were here; there were no special, selected units created specifically for Stalingrad. Of course there were more Russians, because there was a larger Russian population. The Russians fought best of all, then the Ukrainians and even the Uzbeks, who had never fought before. True, for the first and second days he cries, but then the circumstances themselves force him to look at the Russian, at the Ukrainian, and alongside them he fights and dies. The soldiers had exceptionally high political consciousness.” 137
A striking example of careful work with a “non-Russian” contingent appears in an interview with Hero of the Soviet Union Nikolai Sidorovich Bevz (1924–1995):
“My unit had a multinational composition: there were Kazakhs, Uzbeks, Ukrainians, Russians and Tatars; the majority were Kazakhs and Russians. The Kazakhs understood Russian poorly, and my aim was to unite the Kazakhs into a single whole so that I could somehow command them in battle. My orderly was a Kazakh, Zhenaulov, a Party member and former collective-farm chairman. He knew Russian well. I took him as an interpreter and together with him conducted political and mass work among the Kazakhs and Uzbeks.
Working with them was difficult at first. When we issued a combat bulletin, I always took part in producing it myself. No combat bulletin was issued without me; I directed it as I needed.
In the combat bulletin I always held up some Kazakh as an example — someone who had learned Russian well. I would take the bulletin and come to them. They would sit around me in their customary way, with their legs tucked beneath them.
I never violated their customs; I even studied their customs and had long conversations with Zhenaulov. He told me about their customs and about how Kazakhs viewed the war. Zhenaulov was an older man, about forty. He said they had a custom of everyone gathering in a circle and drinking tea. He said Kazakhs lived amicably and always helped one another in trouble. If one of ours is living badly, you go to him and help him however you can. If one Kazakh is insulted, all of them, as one, will be against you.
So I would sit in a circle together with the Kazakhs, drink tea with them, never refuse them because they might take offense, read them the combat bulletin, and Zhenaulov translated it. After that they discussed it among themselves. I constantly tried to raise Zhenaulov’s authority, saying, look, he is a Party member; and there was a moment when all the Kazakhs jumped up and began dancing around him, expressing their devotion to him.
I never held discussions without him, and the Kazakhs did everything for him that I said. His orders were law. I educated him, and he worked with the Kazakhs... If a Russian worked with them, they would understand nothing, whereas Zhenaulov would explain everything to them properly and they would understand what was what.
After I conducted talks with them based on the combat bulletins, they became very fond of me as well and would have followed me through fire and water. Zhenaulov told them a lot about me. I would sit off to the side and listen, and afterward Zhenaulov honestly told me what they thought of me, both good and bad. In this way I raised both Zhenaulov’s authority and my own among the Kazakhs and made them fond of me.
Often my Kazakhs would go to another unit and tell people there how I worked with them, that I treated them sympathetically, that they loved me, and they even tried to lure people over to us. If they wrote a letter, they would run to me so I could sign the address. I sent greetings to their relatives, and they were very pleased. In this way I trained good soldiers and good commanders.
I liked the Kazakhs and other nationalities, and to me they were the same as Russians. Kazakhs are a hard-working people. If they start loading shells, a Russian cannot keep up with them. You simply have to know how to approach them, learn their customs, be fair to them, take their interests into account, know their needs. A man hangs his head — if you do not find out what the matter is, you can pick on him, you can crush a person. But if you find out what is wrong and help him, he will be grateful to you all his life.
There was such a case with a Kazakh named Mambitaliev. His family back home was living badly. The sheep had died; there was no bread. It was a large family, seven people. He received a letter from home. I saw him become gloomy, walking around with his head hanging, listless. He had always been energetic. I thought perhaps he was ill or something else. I called Zhenaulov and asked him about Mambitaliev. He told me everything. I summoned Mambitaliev himself and began speaking with him through Zhenaulov.
I decided to write a letter to the collective-farm chairman asking him to help the family. I dictated in Russian to Zhenaulov and he wrote it in his own language. Whether that letter arrived and how they reacted to it I do not know, but the man felt that he had some kind of protection and hoped they might help him, and his spirits rose.
After this incident I understood how one had to work with Kazakhs. I concluded that these people had to be treated sensitively, that one had to know their everyday and family life. They had found themselves in a Russian environment; the surroundings were unfamiliar to them, the language was unfamiliar, and if you demanded the same of them as of Russians, they would suffer greatly. And if you insult them as well, they take it very badly because they are not in their own locality.” 138
Bevz’s case was probably exceptional to a considerable degree. Such painstaking work with “national” contingents was far from widespread. There are far more interviews mentioning the low combat potential of “non-Russian peoples,” indirectly demonstrating an inability or unwillingness to work with them. Yet, as the Bevz example shows, it was precisely the political officer who became an indispensable link in successfully adapting representatives of “non-Russian peoples” to the active army.
The case described above allows us to identify a practical pattern for successful work. It involved finding someone among the “national minorities” who knew Russian and preferably had authority among his people. At first, communication with the group was conducted through this intermediary. In such a situation the political officer had to study the cultural characteristics of his subordinates in order to gain authority. In the case of Central Asian peoples, for example, an indispensable condition of adaptation was a teahouse where they could discuss problems, rest, and so on. Political instruction could also be conducted in that setting. In this setting, the political officer may be said to have performed a role somewhat analogous to that of a mufti. The successes of individual soldiers were actively publicized. As the “national minorities” adapted and the authority of their leader grew, the combat qualities of the military formation noticeably improved.
A similar approach was used in the 110th Division, which fought near Moscow. The head of its political department, Senior Battalion Commissar Aleksandr Dmitrievich Korolev, recalled:
“We received reinforcements both during fighting and while standing on defensive lines. Various forms of work were used with the replacements. Work with national minorities was especially characteristic. Yakuts arrived, and political instructor Litsukov began working with them. Through individual conversations with the soldiers he discovered that one man from the minority group knew Russian, and he organized a combat bulletin in the Yakut language, making that man write it. Through the bulletin he began popularizing those who had distinguished themselves in battle.
This had a positive effect on the soldiers, and every day the comrades asked the political instructor: ‘When will our combat bulletin be issued again, and when will I be featured in our combat bulletin?’
Propaganda instructor Mozharskaya took up this initiative. They began drawing portraits of exemplary minority soldiers and popularizing them through the newspaper, and many of them fought well. This experience in the 1st Regiment produced major results in work with national minorities. They began issuing combat bulletins in the Tatar language and in the languages of other nationalities. This had a positive effect on the political education of the soldiers.” 139
Paradoxically, propaganda work was organized more effectively in Latvian formations than among some other “national minorities,” particularly in the famous 201st “Latvian Division.” After Latvia’s incorporation into the USSR, a special school had been established to provide political training for cadres. Once the war began, many students from that school ended up in the Red Army, so political work in the division was well organized.
A distinctive feature of propaganda among Latvian troops was its emphasis on the historical responsibility of Germans for the domination of the Baltic peoples. The German invasion was presented as a repetition of the domination of German landowners. The traditions of the famous “Latvian Riflemen” were also cultivated.
Propaganda and agitation work also emphasized an individual approach. Regimental Commissar Pyotr Davidovich Zutis recalled in an interview how he instructed political workers:
“But of all these questions, the one I stressed most strongly was the study of people, and it was clear that this was the newest issue. That is why we had a great many discussions around this question.” 140
As the war continued, the division received replacements not only from Latvians but also from other nationalities. In this situation propagandists focused not on Latvian national particularities but on the traditions of the military formation and on building pride in belonging to it — that is, a shared military unit identity.
Battalion Commissar Albert Khristianovich Privert described this process as follows:
“I will say only one thing: all the people who were in our regiment — whether Russians, Jews, Belarusians, Ukrainians or Latvians — somehow inherited the glorious traditions of our Latvian regiment. True, we worked very hard on this. Even when we received the first reinforcements on 13–16 January — no fewer than 1,500 men, most of them Russians — we told all of them how we had fought during the Civil War and how amicably all nationalities had lived together. And I must say that here too, now, we have no national strife, and everyone fought splendidly.” 141
Despite serious difficulties, the wartime Red Army was genuinely multinational. This was not merely a propaganda cliché. Gelfand’s diaries, already quoted above, contain the following entry dated 27 November 1943:
“And in our company, incidentally, there were very many nationalities: Russians, Ukrainians, Georgians, Armenians, Azerbaijanis, Jews, Kazakhs, Turkmens, Greeks, and we even found one Turk. Yes, yes! Don’t laugh — representatives of all the nationalities of the Soviet Union are fighting to the death against fascism on the fronts of the Great War.” 142
Such close coexistence created a powerful melting-pot effect. One of its most vivid manifestations was acculturation, as some peoples adopted cultural skills from others. Acculturation primarily affected “non-Russian” peoples, who in the Red Army had to adapt to a predominantly Slavic environment shaped by the requirements of a European-style mass army.
At present, this problem remains poorly studied. Nevertheless, a number of studies exist. T. G. Mukhtarov demonstrated that wartime service in the Red Army became a powerful factor in the adaptation, acculturation and even assimilation of Bashkirs. In his view, “the realization that they were participating in an unprecedented war between two of the greatest empires, two civilizations, two systems, encouraged Bashkir soldiers to associate themselves more closely with the culture on whose side they were fighting.” Many Bashkir soldiers acquired a second, Russified name and continued to use it in peacetime. 143
There are also examples of acculturation in the opposite direction, when Russians adopted useful practices from other peoples under extreme conditions. During the fighting at Stalingrad, for example, Kazakh soldiers taught others to roast wheat before eating it when it could not be boiled. 144
Thus, despite the many contradictory processes within it, the Red Army became an enormous “melting pot” during the war. Mass mobilization moved millions of soldiers across republics and regions, taking them far beyond the confines of their local communities. Encounters with military reality were often horrifying. Army service required the acquisition of new skills. Soldiers had to understand the language of their commanders — Russian. Commanders, in turn, were also forced to understand the characteristics and needs of their subordinates.
The army’s multinational composition helped representatives of the peoples of the USSR perceive it as their own army. Finally, the shared combat experience of defeats and victories became an important factor in creating emotional solidarity.
People of different national and cultural backgrounds encountered one another not only in the army but also in the rear. Mass evacuation 145 to the national republics also intensified contacts among peoples. An important source of solidarity was the movement to adopt evacuated orphaned children. It began in Uzbekistan, which received 200,000 children. The Tashkent blacksmith Sh. Shamakhmudov and his family took in sixteen orphans; the gardener I. Akhmedov from Osh adopted thirteen children. 146 Toktogon Altybasarova of the Kyrgyz SSR sheltered 150 children evacuated from besieged Leningrad.
Shared symbols of the war and of Victory were no less important. Millions of soldiers of different nationalities passed through army rituals and received decorations, while soldiers from many different peoples of the USSR were awarded the title Hero of the Soviet Union. 147
Propaganda created heroic images of the war—not only individual heroes, but also iconic battles and celebrated military units. Identification with these symbols became an important part of personal identity and fostered a sense of brotherhood in arms. Despite its real contradictions, the wartime experience became central to the lives of several generations, a symbol of solidarity, and one of the most important elements of Soviet identity.
________________
120. “The Literary Front.” A History of Political Censorship, 1932–1946. Collection of Documents, compiled by D. L. Babichenko. Moscow, 1994, pp. 108–122; RGASPI, fond 17, inventory 119, file 437, sheets 22–27.
© Institute of Russian History, Russian Academy of Sciences / Center for Humanitarian Initiatives
© Vitalii Tikhonov
