Гудериан переходит Двину

С приближением немцев население правого берега начинает эвакуироваться. Владимир Гельфанд, 18-летний еврейский подросток, наблюдает за этим в своем родном Днепропетровске. 

«Вот и началась эвакуация семей членов городского совета и милиции. Слышны гудки автомобилей, тысячи мужчин и женщин покидают город днем и ночью. И начали распространяться слухи. Те, кто остался, с возмущением наблюдали за этим отъездом и стали говорить, что бегут только евреи, что у них в запасе тысячи рублей и что они умеют ими пользоваться.» 

Через несколько дней его самого эвакуировали в Ессентуки, далеко от фронта, на Северный Кавказ:

На улицах, в парках, в пекарнях, в очередях за керосином — везде ждут шепота, тихого, ужасного, отвратительного шепота. Все говорят о евреях. Об этом все еще говорят робко, оглядываясь по сторонам. Евреи — воры, одна еврейка украла то-то и то-то. Евреи очень богаты. У одной еврейки 50 000 рублей, а она жалуется на свою бедность, на то, что ей нечего есть и не в что одеться. […] Евреи не любят работать. Евреи не хотят служить в Красной армии. Евреи живут в городах, не имея на то права. Евреи живут за наш счет. Одним словом, евреи — источник всех наших бедствий. Из-за моего внешнего вида никто не подозревает, что я еврей, и именно мне очень часто все это приходится слушать.

В начале этой осени моральное состояние советского общества стремительно погружается во мрак. Гельфанд, находящийся в ссылке в Ессентуках, не скрывает своих сомнений:

«Позавчера немцы взяли Брянск, вчера — Вязьму, а сегодня (о ужас!) Мариуполь. До каких пор это может продолжаться? [...] Теперь под угрозой находятся Москва и Донбасс. Но также Ростов, Крым и Кавказ. [...] Задаёшься вопросом, где англичане и американцы? Или они тоже бессильны против Гитлера? [...] Я вспоминаю, насколько ещё недавно мне казалось немыслимым падение Киева, Одессы, оккупация моего дорогого и столь удалённого от границы Днепропетровска [...] Я провожу параллель с Францией, Бельгией, Голландией и Польшей — по сравнению с ними наши войска сражаются героически. Но если сравнивать СССР с плохо вооружённым Китаем, или с героической Испанией, или с безоружными Абиссинией и Албанией, всё это выглядит несколько странно, и мне стыдно за свою страну. За столь короткое время потерять такую огромную территорию!» [...]   

L’opération Barbarossa, qui s’ouvre le 22 juin 1941, ne ressemble à aucune autre dans l’Histoire. Elle met aux prises les deux systèmes militaires les plus puissants et les deux régimes les plus brutaux. Les plans sont ineptes, les armées bien en dessous de leurs missions. Dans le combat comme dans l’occupation, la Wehrmacht conjugue la logique exterminatrice du nazisme avec celle de sa propre culture militaire, qui pousse la terreur à son paroxysme. L’Armée rouge se vide de son sang, prise entre les feux d’un ennemi affranchi de toutes les normes humaines et la répression sauvage du bolchevisme stalinien. Dix millions d’hommes s’affrontent lors de batailles aux proportions monstrueuses : les plus gros encerclements, les percées les plus spectaculaires, les retournements les plus improbables aussi. Le résultat de cette moisson de superlatifs est la création d’un brasier de proportions inouïes. Combats, exécutions, exactions, famines délibérées tuent en 200 jours plus de 5 millions d’hommes, de femmes et d’enfants, de soldats et de civils. 

Ce semestre d’une densité extrême, le plus létal de la Seconde Guerre mondiale, méritait sa fresque. C’est à la brosser que se sont attachés Jean Lopez et Lasha Otkhmezuri, passant du Kremlin au QG du Führer, des états-majors des Fronts à ceux des groupes d’armées, du NKVD aux Einsatzgruppen, des unités en marche aux usines et aux fosses d’exécution. Une somme unique et exceptionnelle.

Prix du Guesclin 2019